Перевод с подстрочника - Евгений Львович Чижов

когда перевод наконец у Гулимова, освобождение Олега — вопрос недолгого времени. Он мысленно прощался с сокамерниками и даже о надзирателях с их тупыми шутками думал без прежней неприязни — возможно, придёт время, он и их будет вспоминать. Следующую посылку от Зары он отдал им почти целиком, и в благодарность они вне очереди отправили его в тюремную баню. Вымытый, распаренный, разнеженный ощущением своей чистоты, от которого давно отвык, Олег лежал вечером на нарах, когда в камеру вошли двое новых, незнакомых охранников. Он решил, что те, кто уже подкрепился его посылкой, прислали своих голодных коллег, и с готовностью протянул им оставленную себе копчёную колбасу, кусок сыра (под терьяком было ничего не жаль, можно было отдать последнее). Они сперва отказывались, отводили глаза, стеснительно улыбались — оба были совсем молодые, почти подростки, видимо, новички, ещё не привыкшие к тюремным обычаям, — но в конце концов взяли и колбасу, и сыр, распихали по карманам и попросили Печигина идти с ними. В коридоре ждали ещё двое. «Куда идём?» — спросил Олег. Ему ответили: «В кабинет». Ну что ж, в кабинет так в кабинет. Для свидания вроде бы уже поздно, хотя Касымов, наверное, мог бы получить разрешение на свидание и среди ночи. Или кто-то из тюремного начальства захотел с ним поговорить? Олег шёл, часто задирая голову, любуясь проплывавшими над ним сводчатыми потолками коридоров в блеклых потёках и разводах. Вышли во двор, но не прогулочный, с натянутой поверху сеткой, а какой-то другой внутренний двор тюрьмы с распахнувшимися над ним открытым небом. Ещё не до конца стемнело, запад светился густой синевой, но звёзды уже появились, их было много, и Печигину показалось, что он никогда не видел их так близко. Они нависали над тюремным двором, закручиваясь широкой, через всё небо идущей спиралью, от которой начинала кружиться голова, но Олег не боялся упасть, потому что упругое, несущее вдохновение течение было с ним, поддерживало его. Одно и то же течение наполняло его лёгкостью и раскручивало звёздную спираль над головой. Ему вспомнилось начало стихотворения Гулимова: «Звёзды, не бойтесь, приблизьтесь, я знаю, как вам одиноко...» Как там дальше? Он наверняка смог бы вспомнить, но не хотелось на этом сосредотачиваться. Несколько минут Олег смотрел на небо, его не торопили, потом рисунок созвездий перечеркнул наискось небольшой сгусток тьмы, с писком метнувшийся в сторону от одного из охранников, — летучая мышь. Миновав двор, спустились вниз, прошли в двойную, беззвучно отворившуюся дверь. За ней уже ждали несколько человек, один из них в белом халате, другой был, кажется, замначальника тюрьмы, с появлением Олега он принялся читать что-то вслух по-коштырски. Олег слышал, что упоминалась его фамилия, но не находил в себе сил попросить перевести, да и зачем? — он уже понял, для чего его сюда привели, и разом обессилевшее тело держалось теперь на чистой энергии вдохновения. Оно не позволяло ему до конца сосредоточиться на себе, вместо этого он с рассеянным, заглушающим ужас увлечением разглядывал стены подвала, крашенного ещё интереснее, чем камера: поверх синей краски была во многих местах осыпавшаяся жёлтая, а на ней бурые, чёрные, коричневые и красные разводы, в очертаниях которых можно было увидеть контуры стран и морей, животных с деформированными, стекающими книзу конечностями, деревья с переплетающимися ветвями и корнями... Печигина повернули к стене лицом, точно для того, чтобы он мог лучше её рассмотреть. За спиной раздался гром слившихся в один выстрелов, и в быстро гаснущей памяти в последний раз вспыхнул ослепительный апрельский день с летящими во все стороны осколками битого стекла, вонзающимися в спину, в шею, в затылок...

Сверкание. Боль. Блеск. Мрак.

Тугульды — ульды.

В выходные Тимур отправился на водохранилище со всей семьей: с Зейнаб и Лейлой, с дочерью и сыном. К певице заходить не стали, а расположились на общем пляже, как простые коштыры, под привезённым с собой тентом. Народу здесь было не так много, как раньше, бесконечное коштырское лето близилось к осени, самое пекло уже миновало, но гладь воды по-прежнему резала глаза нестерпимым блеском. Жёны развернули подстилку, разложили на ней еду и вино, сын сразу взял гранат, дочь гроздь винограда. Лейла первой разделась и пошла купаться. Глядя на её тонкий силуэт, входящий в зыбившийся блеск, поглощаемый сверканием, Тимур думал, что ещё недавно и у Зейнаб фигура была ничуть не хуже, теперь не то... Захотелось подвигаться, но в воду пока не тянуло. Доев персик, он со всего размаха зашвырнул косточку в водохранилище — там, где она упала, слепящая гладь зарябила мелкими чёрными волнами, и Касымову вспомнился апрельский день с битьём стёкол на стройке... Как немыслимо давно это было! Время идёт, жёны стареют, друзья совершают непоправимые ошибки... Что с этим поделаешь?

Дочь Тимура рисовала на песке, сын пошёл плавать вслед за Лейлой. Девочка нарисовала дом, рядом с ним дерево, к дому подъезжал паровоз с трубой и хвостом вагонов, каким его изобразил ей когда-то Печигин. Закончить она не успела, вылезший из воды сын Касымова пробежался по её рисунку, а когда она обиженно на него закричала, назло ей раскидал песок ногами, стерев то, что ещё оставалось. Девочка собралась было зареветь, пару раз шмыгнула, приготавливаясь, носом, но Тимур протянул ей банан, и она передумала.

2008–2012

Примечания

1

Жил — умер (тюркск.).