Город ночных птиц - Чухе Ким

Он пытается поймать меня, но я дымкой уношусь от него, оставляя после себя только цветы. Он стоит, охваченный отчаянием. Я проношусь сверху и осыпаю ему голову дождем из лилий. «Теперь я лишь призрак, но вот знак, что я по-прежнему тебя люблю». Он держит цветы у сердца, замерев в надежде.

Прибывают виллисы с их мстительной повелительницей Миртой, которая приговаривает Сашу к смерти. Я вылетаю вперед и встаю между ними, оттесняя Сашу к моей могиле. Там он находится под защитой креста, и жезл Мирты переламывается пополам. Чтобы умиротворить Мирту, я танцую вместо него – но мой танец вынуждает Сашу выйти из прибежища, и он начинает танцевать со мной. Виллисы разводят нас. Мы вырываемся из их хватки и обнимаемся.

После нашего pas de deux черед моей вариации. Та же самая хореография, которую я уже исполняла десятки раз. Но сейчас она вытягивает из меня что-то новое. Бывает так, что не вы правите искусством, а искусство правит вами. Будто кто-то выкрутил кран, а вам – бедной чашечке – остается ловить воду, причем не обычную, а воду жизни, каждая капля которой бесценна. И при этом вы понимаете, что вы – лучшее вместилище для этой жизненной влаги, а потому вы покойны и делаете все, что в ваших силах, ведь именно это и требуется – ни больше ни меньше.

Когда я убегаю, к своей вариации приступает Саша. Я много раз видела, как он ее исполняет, и теперь замечаю – что-то изменилось. Вот рука у лба, которую я не узнаю, новое port de bras к chassé pas de bourrée. Дело не в том, что Саша так никогда не танцевал Альберта. Я никогда не видела, чтобы кто-то так его когда-либо танцевал. От понимания причин этой перемены у меня застилает глаза.

Однако виллисы непримиримы. Мирта приказывает Саше танцевать, пока он не падает в изнеможении. Я молю о пощаде, но просьбы бессмысленны. Мирта готова отнять его жизнь.

И тут вдалеке слышен звон церковных колоколов. Рассвет.

Виллисы пропадают, как туман. Саша поднимается, и мы танцуем наше последнее pas de deux в розовом свете восходящего солнца. Настал мой черед вернуться в могилу. Саша бежит за мной, преграждает мне путь, скрещивая руки. «Не уходи. Оставайся со мной». Но мне нельзя дольше задерживаться. Перед тем как покинуть его, я дарю Саше последнюю лилию. «Я прощаю тебя». Оказавшись один посреди залитой светом поляны, Саша плачет и подносит лилию к губам.

Когда музыка замолкает, Вера Игоревна выходит из зала, а Света поворачивается к нам спиной, утирая слезы. Саша лежит по центру зала, а я свернулась в углу, и мы оба плачем, неспособные утешить друг друга.

Саша застыл в напряженном ожидании, пока Вера Игоревна и Света собирают вещи. Я стягиваю пуанты медленно, чтобы у него не оставалось иного выбора, кроме как последовать за педагогами. Когда шаги затихают, я поджимаю ноги и закрываю лицо руками.

– Наташа, – зовет мужской голос.

Я поднимаю голову, думая, что это Саша, но передо мной Дмитрий.

– Поговорим? – спрашивает он и заходит, не дожидаясь ответа. Он берет стул, ставит его рядом со мной и садится с привычным изяществом. Уход из танцовщиков не лишил Дмитрия прежних навыков. Известно, что он нередко произвольно демонстрирует хореографию без разминки.

– Репетиции с Сашей прошли хорошо. – Дмитрий закидывает ногу на ногу и сплетает руки на колене. – Я наблюдал за вами из кабинета. Вы двое – что-то раскрываете друг в друге.

Я пожимаю плечами, во мне не осталось упреков или сарказма.

– Ты и сама знаешь, что я прав. А теперь выслушай меня. – Дмитрий склоняется так близко, что я вижу его длинные черные ресницы, ярко-зеленые радужки и алые кровеносные сосуды во внутренних уголках глаз, перистые и спутанные, как веточки омелы. И я сижу и слушаю этого человека, глаза которого – темная чаща. – Сегодня ты станцевала хорошо. Но твои лучшие дни на сцене уже в прошлом, Наташа. У каждого танцовщика в жизни наступает момент, когда надо принять этот факт и продолжать танцевать. Ведь нельзя же уйти сразу, как только ощутишь, что слабеешь. И потому ты противишься слабости. Бывают даже дни, когда думаешь: «Ой, нет, я ошибся, просто день был неудачный, я смогу наверстать упущенное». А потом понимаешь, что спад – реален. И ты начинаешь скрывать и от себя, и от мира, что твое состояние ухудшается. Борешься за жизнь. Я искренне думал, что у тебя осталось больше времени. Я вернул тебя сюда, чтобы ты могла проработать у нас до пенсии, но я совершил ошибку. В тридцать четыре ты не сможешь танцевать Жизель так же хорошо, как раньше, когда ты не понимала, что твои дни в балете сочтены. Больно теперь думать: «И зачем я впустую растратила свои способности, как же я не углядела!» Знаю, это мучительно. Вероятно, ты не поверишь мне, ведь я танцевал отлично и даже идеально много раз… Но если быть откровенным, то в моей жизни было всего несколько случаев, когда я танцевал лучше, чем мне позволяли человеческие возможности, танцевал так, будто не мог ошибиться, танцевал так, будто я бог. И, когда это произошло в последний раз, я обезумел. Дни, месяцы, годы скапливались как песчинки, пока я маниакально добивался того же превосходства – хотя бы еще один раз. Может быть, ты все еще готова отдаться течению времени. Предвкушать «Жизель», возможно, «Маргариту и Армана», современные постановки, где тебе не надо будет перенапрягаться. Но я думаю, что тебе пора остановиться, пока ты на коне. И тогда ты будешь легендой, а не неудачницей. Таков был мой личный выбор.

Я облизываю сухие губы и смотрю на него из-под полузакрытых век.

– Ты заставил меня вернуться, а теперь умоляешь снова попрощаться с балетом. Ты серьезно?

Он усмехается.

– Не надо вечно ожидать подвоха. К тому же у меня к тебе предложение. Должность заместителя худрука балетной труппы Мариинского театра. И кто знает? Может быть, если я через несколько лет перейду на другую работу, то ты сможешь занять мое место. Если все сложится, ты станешь одной из немногих женщин на посту художественного руководителя труппы мирового уровня. И, естественно, первой такой женщиной в истории Мариинки.

Первая женщина во главе балетной труппы Мариинского балета. Даже до всей этой политической встряски, которую мне пришлось пережить, я никогда не думала о возвращении в Россию насовсем, а уж тем более в Мариинку. Но я не могу отрицать, что чувствую