Сердце бури - Хилари Мантел

Нотариус выглядел польщенным. Неужели, подумала она, ты до сих пор якшаешься с Мирабо. Однако само намерение Камиля смущало Аннетту.

– Камиль, вы берете на исповедь стряпчего?

– Это разумная предосторожность. Ни одному закоренелому грешнику не стоит ею пренебрегать.

Он протащил ее сквозь храм бодрым, нецерковным шагом.

– Я только преклоню колени, – сказала она, нырнув в боковой придел подальше от него. Здесь было тихо: старушки галдели и молились за возвращение минувших дней, сопела, свернувшись калачиком, собачка. Священник и не подумал понизить голос.

– Это вы? – спросил он.

– Записывайте, – велел Камиль нотариусу.

– Не думал, что вы придете. Когда я получил вашу записку, то решил, это шутка.

– Это совершенно точно не шутка. Я, подобно прочим, жажду обрести благодать.

– Вы католик?

Короткая пауза.

– Почему вы спрашиваете?

– Потому что, если вы не католик, я не могу приобщить вас к таинствам.

– Хорошо, я католик.

– Разве вы не писали в своей газете, – священник прочистил горло, – что религия Магомета ничем не хуже религии Иисуса Христа?

– Вы читаете мою газету? – Камиль выглядел польщенным. Молчание. – Стало быть, вы нас не обвенчаете?

– Только после того, как вы публично заявите, что исповедуете католическую веру.

– У вас нет права этого требовать. Достаточно моего слова. Мирабо говорит…

– С каких пор Мирабо сделался отцом церкви?

– Я ему передам, ему понравится. Прошу вас, святой отец, уступите, я влюблен до смерти и не в силах терпеть, как вы терпите, ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться.

– Раз уж речь зашла об апостоле Павле, – сказал священник, – могу я напомнить вам, что нет власти не от Бога, существующие же власти от Бога установлены? Посему противящийся власти противится Божиему установлению. А противящиеся сами навлекут на себя осуждение.

– Что ж, в этом смысле мне придется рискнуть. Как вам прекрасно известно – смотрите стих четырнадцатый, – неверующий муж освящается женой верующей. Если вы станете чинить мне препятствия, я обращусь в церковный комитет. Вы подаете брату случай к преткновению или соблазну. Вам незачем иметь тяжбы между собою, лучше оставаться обиженными. Смотрите шестую главу.

– Там говорится о суде неверующих. Вы же не назовете генерального викария Сансской епархии неверующим.

– Вы же знаете, что не правы. Вам известно, где я учился? Думаете, меня можно обвести вокруг пальца подобной нелепицей? Постойте, – обратился он к нотариусу, – этого записывать не надо.

Они вышли.

– Это вычеркните, – сказал Камиль, – я поторопился.

Нотариус глянул испуганно.

– Напишите сверху: «Дело о церемонии бракосочетания Л. К. Демулена, адвоката». Так, а теперь подчеркните. – Камиль подал руку Аннетте. – Помолились? – спросил он. – Немедленно подайте в церковный комитет, – бросил он нотариусу через плечо.

– Ни церкви, ни священника, – сказала Люсиль. – Превосходно.

– Генеральный викарий Сансской епархии утверждает, что благодаря мне годовой доход епархии упал в два раза, – сказал Камиль. – Что из-за меня его дворец сожгли дотла. Адель, хватит хихикать.

Они сидели в гостиной Аннетты.

– Что ж, Максимилиан, – сказал Камиль, – вы умеете улаживать чужие дела. Попробуйте уладить это.

Адель взяла себя в руки:

– А у вас нет священника посговорчивее? Какого-нибудь бывшего однокашника?

Робеспьер поднял глаза.

– Наверняка удастся уговорить отца Берардье. Это последний директор лицея Людовика Великого, – объяснил он, – а теперь он заседает в Национальном собрании. Вспомните, Камиль, он всегда вас любил.

– Когда он смотрит на меня сегодня, то улыбается, словно хочет сказать: «Я всегда подозревал, что вы этим кончите». Говорят, он откажется присягнуть конституции.

– Какая разница, – сказала Люсиль. – Если есть хоть малейшая надежда…

– Условия таковы, – сказал Берардье. – Вы публично, в вашей газете, заявляете об исповедании веры. Больше никаких издевок и насмешек над религией и полный отказ от всякого богохульства.

– В таком случае чем я буду зарабатывать на жизнь?

– Если вы решили вернуться в лоно церкви, вы должны были это предвидеть. Впрочем, вам несвойственно задумываться о том, что будет через десять минут.

– На оговоренных условиях, – сказал отец Пансемон, – я позволю отцу Берардье обвенчать вас в церкви Сен-Сюльпис. Но будь я проклят, если сделаю это сам. Думаю, отец Берардье совершает ошибку.

– Камиль действует под влиянием порыва, – сказал отец Берардье. – Когда-нибудь его порывистость выведет его на правильную дорогу. Я прав, Камиль?

– Видите ли, до конца года я не собирался выпускать газету.

Священники обменялись взглядами.

– В таком случае ваше заявление должно быть опубликовано в первом выпуске за новый, девяносто первый год.

Камиль кивнул.

– Обещаете? – спросил Берардье.

– Обещаю.

– Вы всегда лгали с редким изяществом.

– Он этого не сделает, – сказал отец Пансемон. – Нам следовало сказать, сначала публичное заявление, потом свадьба.

Берардье вздохнул:

– Какой в этом смысл? Это вопрос его совести.

– Депутат Робеспьер тоже ваш ученик?

– Он учился у меня совсем недолго.

Отец Пансемон посмотрел на него так, словно Берардье сказал, что провел в Лиссабоне год, когда случилось землетрясение.

– Вы оставили преподавание?

– Послушайте, есть люди и похуже.

– Не думаю, что их много, – сказал священник.

Свидетели на свадьбе: Робеспьер, Петион, литератор Луи-Себастьян Мерсье и друг герцога маркиз де Силлери. Дипломатически выверенный отбор: левое крыло Национального собрания, литературная знаменитость, орлеанист.

– Вы не обиделись? – спросил Дантона Камиль. – Я хотел Лафайета, Луи Сюло, Марата и палача.

– Конечно нет, – ответил Дантон. В конце концов, подумал он, я буду свидетелем всего остального. – Теперь вы богаты?

– Приданое составляет сто тысяч ливров. И ценное серебро. Не смотрите на меня так. Мне пришлось немало потрудиться.

– Вы будете ей верны?

– Разумеется. – Камиль выглядел изумленным. – Что за вопрос. Я люблю ее.

– Я просто спросил. Подумал, при заключении брака не помешала бы декларация о намерениях.