Фернандо Магеллан. Том 2 - Игорь Валерьевич Ноздрин

слабо двигал опухшими беззубыми челюстями. Жизнь выходила из него мучительно долго вместе с окровавленными зубами, некогда ровными и белыми, как морские камешки. Он не верил в исцеление, привык к ожиданию смерти, не боялся ее. Воспаленное горло содрогалось от боли, выталкивало наружу уже ненужную пищу. Монах хотел, чтобы товарищ не мучил его, дал насладиться неведомыми запахами цветов, о которых он мечтал в чужой и счастливой жизни.

– Глотай, Антоний!  – уговаривает Пигафетта, вливает капельки кокосового молока.  – Тебе будет лучше. Я принесу еще, здесь много пальм.

Не в силах противиться, францисканец превозмогает боль, пьет целебную сладковатую жидкость. В последние дни священник часто вспоминал первые часы похода, когда ветер гнал корабли по Гвадалквикиру, и его окружали веселые пьяные лица. Рядом в палатке стонал не утративший способности страдать Сантандрес с «Тринидада», совершенно поседевший в неполные сорок семь лет.

– Фернандо,  – ввалился под навес Дуарте,  – матросы нашли золото!

– Где?  – оживился адмирал.

– В ручье, откуда брали воду.

– Моралес видел его?

– Да.

– Хвала Господу!  – воздел руки адмирал.  – Мы назовем эту местность Водой Доброго Предзнаменования.

– Сохрани остров за собой,  – радостно советует шурин.

– По закону я могу выбрать один из тех, что мы открыли и занесли на карты. Я надеюсь, мы обнаружим здесь пряности.

– Я прикажу наловить птиц и отвезти в Испанию,  – говорит Барбоса, прислушиваясь к звукам в зарослях леса.

– Не торопись,  – сдерживает адмирал,  – сделаем это на обратном пути.

– Ты собираешься возвращаться назад через Тихое море?

– Не знаю, пока не решил. Все зависит от того, как португальцы встретят нас на Молукках.

– О, Святая Мария!  – пугается шурин.  – Мне страшно подумать об этом.

– Пигафетта тоже считает, будто никто и никогда не пересечет дважды Тихий океан!  – улыбается Магеллан.

– Как он?  – Барбоса кивает на францисканца.

– Плох,  – подходит к ним летописец.

– Я принесу рыбу,  – обещает Дуарте, разглядывая безжизненное тело.

– Господь не допустит смерти Антония,  – успокаивает адмирал.

– Жди…  – хмыкнул Барбоса.

– Я буду молиться за него,  – говорит Пигафетта.

– Тогда конечно,  – усмехнулся капитан,  – Господь услышит тебя!

– Замолчи!  – прикрикнул Магеллан.

– Ухожу,  – не обиделся шурин.

– Сеньор капитан,  – позвал его Окасио с «Консепсьона»,  – мне бы печень…

– Ох, людоед,  – вздохнул Дуарте,  – жри свинью!

– Мне бы свежую, с кровью.

– Бог покарает тебя – тело спасешь, а душу погубишь!

– Поздно, я пробовал…  – упрашивает матрос.

– Я не возьму грех на себя!

Первый день отдыха. Какое блаженство! Брошены на палубу паруса, распахнуты настежь люки. Шлюпки отвозят команды на берег, возвращаются с фруктами для вахтенных, охраняющих корабли. В голубой прозрачной воде плавают серебристые рыбы величиною с локоть, их ловят с носа и кормы каравелл, забрасывают длинные тонкие лески. На глазах у азартных моряков рыбы стаями вертятся вокруг наживки, пока одна не отважится клюнуть крючок, подергиваемый охотником. Рыба проглатывает стальное жало, судорожно изгибается, старается оборвать нить. Стая вмиг рассеивается. Вздрагивающее сверкающее тело тащат на палубу. Крупные капли воды падают на зеленоватую поверхность моря, круги в испуге разбегаются в стороны. Рыба растопыривает красноватые плавники, шевелит жабрами, разевает рот, трепыхается, переворачивается с боку на бок, засыпает. Вокруг лески вновь вьются толстые жирные хищницы.

– Смотри, дядя Ганс,  – волнуется Педро,  – какая большая красавица подошла! Вот бы изловить ее.

Немец попыхивает трубкой, осторожно водит наживку. Навалившись грудью на перила, Глухой напряженно вглядывается в воду.

– Подводи, подводи…  – советует юнга канониру.

– Сама клюнет,  – не торопится Ганс Варг.

– Уйдет…  – затихает парень, боясь вспугнуть рыбину.

– Держи!  – канонир толкает в бок Глухого, протягивает трубку. Тот морщится от табака, но берет дымящееся зелье.

– Сейчас мы ее…  – Ганс слегка двигает к стае крючок.  – Ну, давай, давай…  – просит рыбу. Она круто разворачивается и уплывает под форштевень.

– Μ… Μ… – мычит Глухой, тычет трубкой в воду проглатывает слюну.

– Другую поймаем,  – вздыхает канонир.

– Эй, Педро,  – зовет с руслени Фодис,  – сколько наловил?

– Есть немного,  – врет голодный юнга.  – А у тебя?

– Пять штук.

– Пять штук?  – восхищается Педро.  – Дай нам одну!

– Хоть три бери,  – щедро одалживает удачливый рыбак.

Босые пятки стучат по палубе, за юнгой бухает ножищами Глухой.

– Мы вернем тебе,  – радостно обещает парень, хватает крупные рыбины и убегает к немцу.

– Ешьте,  – добродушно улыбается нормандец.

– Спасибо!  – вспоминает юнга и кричит от бушприта, где троица вспарывает рыбам брюхо, круто солит, уплетает свежее мясо.

Темная ночь незаметно подкрадывается к острову. Солнце опускается за Хомонхоном, умолкают лесные голоса, сереют и наполняются прохладой джунгли. Золотистое небо за кораблями чернеет, рассыпается звездами. На берегу вспыхивают желтые дрожащие костры, наливаются краснотой, растут, тянутся к загадочным созвездиям, разлетаются брызгами огня. В медных котлах варят уху, перебирают сети, снятые у белого кораллового рифа. Словно лунные дорожки, отблески костров протянулись к застывшим каравеллам. Вода ушла, обнажила просторные песчаные отмели с обрывками травы, раковинами, членистоногими тварями, не успевшими уползти за волной и попрятавшимися в лужах. Моряки бродят с факелами по берегу, собирают в корзину поживу. С кораблей кажется, будто десятки мелких светлячков расползлись по острову.

После благодарственной мессы у походного алтаря люди заснули сытыми, без страха за завтрашний день. Вахтенные дозоры на судах готовы отразить нападение, если индейцы надумают подкрасться под покровом ночи. Дымилась трубочка Ганса Варга, отбивал часы колоколом Педро, дремал с заряженной аркебузой Фодис, сжимал в руках арбалет Глухой. Серран выходил на палубу, прислушивался, приглядывался, вдыхал аромат тропического леса, кричал охране соседних кораблей. Съели сторожевых собак – пропали чуткие уши. Исчезли коты и крысы, опустели трюмы. Тихо вокруг. Только скрип рассохшейся палубы, стон рангоутного дерева да журчание воды. На море штиль – затишье перед утренним бризом.

В палатке перед створками алтаря догорали свечи. В полумраке отцу Антонию мерещились ангелы, вызволившие флотилию из беды. Ему хотелось молиться, но мысли путались, и не хватало сил. Завернувшись в плащ, командующий похрапывал рядом с матросами на травяной подстилке. Пигафетта сидел у тлеющих малиновых углей, обдумывал то, что завтра напишет в летописи. Он очень устал. Подвиг виделся простым обыденным делом, несчастьем, унесшим десятки человеческих жизней. В дневнике появятся семь скупых строк: они дошли и остались живы.

* * *

Вечером следующего дня, в понедельник 18 марта, заметили лодку индейцев. Адмирал приказал следить за нею. Восемь темнокожих мужчин под заунывное пение старика на корме смело гребли к лагерю. Когда туземцы причалили к берегу,