Полонное солнце - Елена Дукальская

И не смей выходить, покуда я не позволю! Твое вмешательство лишь все испортит, обещаю!

И она, заплакав, бросилась к себе.

– Ромэро, и ты убирайся отсюда, а то я за себя не ручаюсь! И собирай вещи! Ты засиделся! – Произнес Горан побелевшими губами, держась за щеку.

Ромэро не стал спорить и поспешил уйти, опираясь на Божана. Горан сумел напугать и его.

– Ну? И чего ты вытворил, Горан? – Веслав обнял друга за плечо и потрепал его по голове. – Тетку в огорчение ввел. Кухаря своего бедного до смерти напугал, к каре суровой приговорив. Он же за тебя готов в огонь и воду идти! Разве ж это по-божески?

– Прости меня, Веслав, я и с тобой не сдержался. Ударил тебя. Можешь ответить. Я стерплю!

Горан повесил голову, отворачиваясь. Веслав ухмыльнулся:

– Ежели я тебя в ответ приголублю, друг мой, ты сделаешься, совсем, как Юн.

– Такой же худой?

– Очнешься только через три дня, дурень!

Горан улыбнулся:

– Переживу.

– Ты лучше ступай к тётке своей, да в ноги кинься, скажи, что не взаправду все устроил, а то она случившегося не переживет. Не нужно тебе так с ней поступать. Жестоко это. Ежели она парня этого привечает, то, чего ж кобениться? Пусть заботиться, коли нужда ей в том.

– Как ты понял, что с Тамиром не взаправду?

– Глазами мигаешь ты знатно. Я и увидел.

Горан усмехнулся, хлопнул Веслава по плечу и пошёл, ускоряя шаг, вслед за рыдающей Калерией.

*

Молчан, с трудом сохраняя суровый вид, привел бледного и безмолвного Тамира в конюшню. И указал на лавку, что стояла у стены:

– Присядь-ка, покуда!

И ушел в глубины своей вотчины, качая головой неодобрительно. И шаркая в этаком неодобрении ногами. Хозяин, озлившись, устроил парню испытание, а отдуваться, как всегда, ему, Молчану. Не дело это.

Тамир слабо кивнул и медленно опустился на лавку, опуская голову. Лица его тотчас не стало видно. Он стянул с головы свою кухонную шапку и нервно мял её в руках, закручивая жгутом. Густые вьющиеся волоса его рассыпались, закрыв лицо, и сами напоминали шапку теперь. Молчан, покопавшись в дальнем конце конюшни, взял там вилы, которыми обычно перебирал сено и вернулся, поставив их у стены. Тамир молчал, не глядя на него. И конюх понимал, почему. Умолять о пощаде этот гордый парень не стал бы ни за что, так же, как и жаловаться на несправедливость хозяина. Тот и впрямь поступил сурово, легко отыскав повару вину и указав на нее без особой жалости. Тамир просто попал под горячую руку. Но кто бы сейчас решился спорить с Гораном, не рискуя уже своей шкурой.

Молчан подошел ближе. Тамир поднял голову и взглянул на него своими чёрными глазами, что влажно блестели сейчас, сделавшись бездонными. Он быстро провел рукой по лицу, убирая упавшие на лоб кудри, и вновь опустил глаза. Молчан тяжело вздохнул. Хозяин посылал к нему рабов в самых крайних случаях своего гнева, и конюх терпеть не мог исполнять подобные его распоряжения. Но приходилось иногда. Не послушать приказа Горана ему даже не приходило в голову. Тамир всегда ухитрялся избегать такого, благодаря защите Калерии и потому, что вел себя безупречно, стараясь не допускать ошибок. С хозяином он был покорен. И не ершист. Молчан любил его за добрый и веселый нрав, готовность всегда прийти на помощь, и искренне считал, что Горан излишне строг с ним. И, потому ему было бы по-настоящему больно выполнить данное жестокое поручение, ежели бы оно оказалось настоящим. И с его плеч разом упала огромная тяжесть, едва он увидел, как Горан подмигнул ему, показывая, что все это хоть и злая, но игра.

Молчан по-доброму улыбнулся, разглядывая макушку Тамира:

– И за что ж тебя хозяин прислал сюда? Чего случилось-то, что он так осерчал?

– Да он озлился, что я его чуть с ног не сбил, с Ромэро споря. А я и не спорил ничуть. Тот первый в драку полез, да замахнулся. Я увернулся едва, не рассчитал да на господина Горана налетел сдуру. Сапоги ему погубил, похоже. Дорогие… Я ж не со зла так сделал, а по неосторожности. А он разбираться не стал, да разгневался.

– Ииии, парень! Он уж давно в раздражении пребывает. И не ты тому причина. Сам, поди, ведаешь. Не свезло тебе, что ты ему сейчас под гнев угодил!

Тамир вновь повесил голову:

– Что уж теперь говорить, коли так все обернулось? Жалиться некому. Да и незачем. – Он тяжело вздохнул и слабо улыбнулся, поднимая печальные глаза на Молчана и спрашивая того с плохо скрываемой тревогой, которую, впрочем, он отчаянно пытался спрятать за веселым тоном:

– К столбу меня поведешь али здесь оставишь?

Молчан хмыкнул:

– Да не… Зачем это к столбу? Да и тёмно уж там. Здеся-то сподручнее…

Тамир вздохнул с видимым облегчением и сказал тихо:

– Тогда командуй, делать-то что мне теперь?

– Да уйма дел, парень! Корм лошадкам счас насыплем, водицы дадим, почистить их надо, особливо вон Рыжую, она завсегда на хвост себе колючки цепляет. Сено перекинуть, чтобы не взопрело.

Тамир в удивлении глянул на конюха, поднимаясь:

– Молчан, ты шутишь что ли?

– С чего мне? И не собирался! Помощник мой малый домой в Каффу отпросился на день-два. Родичей повидать. Уж больно его Веслав напугал. Думал, погибнет от его рук да не узрит их более в своей жизни. Я отпустил его на время. Другие конюшие в сражении недавнем участие вдруг приняли, ни с того, ни с его. В немилость впали. Взаперти сидят теперя. И, что станется с ними, не ведаю. А одному мне всего не переделать. Помощь теперь потребна. Ты ж лошадей любишь…

– Молчан, тебе хозяин покарать меня приказал! Ты что творишь-то?!!!

– Когда это он мне такое приказывал? – Молчан хитро сощурился, уперев руки в бока.

– Как? Вот только что!

– Не было такого, отродясь. Он что сказал? Отвести тебя на конюшню, а дальше я знаю, что делать. Ну, вот я тебе и объяснил, что делать, потому, как я знаю.

– Он сказал, я расплатиться должен. За содеянное… – Голос Тамира вдруг совсем ослаб. Он глядел на конюха, вытаращив глаза и уже видя во всем случившемся лютый подвох.

– Само собой должон. Ты ж ноги евойные отдавил все. Ну, а как же без расплаты-то теперя? Никак нельзя! Ну, вот… Поработаешь, значит, тута, так за ущерб и расплатишься. Конюшня-то хозяйская… А насчет того, чтобы ты надолго запомнил, так это… Ночь навоз конский покидаешь – обещаю, запомнишь надолго.

Тамир