Обычай страны - Эдит Уортон

на ней жениться; и мысли о собственном самоотречении навевали на нее легкую грусть.

В таком настроении ее разум обратился к письму, только что полученному от матери. Миссис Спрэгг писала подробнее, чем обычно; столь непривычная словоохотливость была вызвана событием, о котором она давно мечтала. Долгие месяцы она тосковала по внуку, пыталась собраться с духом и написать письмо с просьбой увидеться с ним и наконец, нарушив привычку сидеть дома, стала бродить по Вашингтон-сквер; и вот однажды ей посчастливилось увидеть, как мальчик выходит из дома с няней. Она заговорила с ним. Он вспомнил ее и назвал «бабулей», а на следующий день она получила записку от миссис Фэйрфорд, где говорилось, что Ральф рад отправить Пола повидаться с ней. Миссис Спрэгг в подробностях описала радость визита и все возрастающую красоту и сообразительность внука. Детально описала, как Пол был одет, как выглядел и что говорил, рассказала, что он обследовал всю комнату и, увидев фотографию матери, спросил, кто эта леди. Когда ему сообщили, он пожелал знать, далеко ли она и когда, по мнению бабули, вернется.

Перечитывая письмо матери, Ундина почувствовала, как странно сжалось горло, а на глазах выступили две слезинки. Как ужасно, что мальчик растет в такой дали от нее. Возможно, ей не понравилось бы, как он одет. Как ужасно, как противоестественно, что, увидев ее портрет, сын не узнал ее. «Если бы мне только встретить какого-нибудь хорошего человека, который дал бы мне дом и стал бы ему отцом», – подумала она, и по щекам ее покатились слезы.

В этот момент дверь распахнулась, и вошел Раймон де Шелль. Ее щеки блестели от слез, и это, возможно, укрепило ее в решимости не уступать ему, отчего она стала только более желанной. Именно в этот день ее поклонник впервые намекнул на возможность, которую мадам де Трезак благоразумно не стала даже упоминать, и ушей Ундины коснулись волшебные слова: «аннулирование брака».

Ее цепкий ум тотчас принялся обдумывать новое направление, но едва ли не в ту же минуту она заметила легкие перемены в тоне княгини и ее матери, отразившиеся в более прохладной манере мадам де Трезак. С тех пор как Ундина прибыла в Париж, она по необходимости проводила с княгиней меньше времени, но при встрече та держалась столь же дружелюбно, как раньше. Княгиня вовсе не была склонна забывать оказанные ей услуги, и хотя городская жизнь предъявляла к ней все больше требований, но она обращалась с новой подругой с той же теплотой и откровенностью. Иногда Ундине выпадал шанс расширить круг парижских знакомств не только в обществе близких друзей княгини, но и в величественных гостиных дома Дордонь. Однако теперь проявления гостеприимства заметно поредели. Однажды, заглянув к герцогине, Ундина заметила явные признаки настороженности среди собравшихся вокруг кресла хозяйки. Две-три дамы отвели глаза от новой гостьи и многозначительно переглянулись, другие собрались в кружок, не приближаясь к ней, а седовласая, престарелая, слегка испуганная дама торопливо скрылась в анфиладе позолоченных комнат, прошептав перед этим:

– Adieu, ma bonne tante[22].

Это произошло так тихо и быстро, что Ундина не обратила бы внимания, если бы герцогиня не возобновила беседу с сидевшими подле нее дамами, как будто Ундина не появилась в комнате, а, наоборот, покинула ее. Чувство, что ее перестали замечать, наполнило Ундину страстным желанием выставить себя напоказ, но она понимала, что все ее попытки ни к чему не приведут. Покинув дом Дордонь несколько минут спустя, она твердо решила больше не переступать его порога, пока не объяснится с княгиней.

Ей не пришлось прикладывать для этого усилия, поскольку на следующее утро ее посетила мадам де Трезак. Появившись едва ли не одновременно с доставленным в номер завтраком, она таинственно попросила разрешения сообщить Ундине нечто важное.

– Вы ведь понимаете, почему княгиня не пришла сама… – начала мадам де Трезак, сидя с очень прямой спиной на краешке кресла, со спинки которого свисал кружевной халат Ундины.

– Если она о чем-то хочет со мной поговорить, то нет, не понимаю, – ответила Ундина, откинувшись на розовые подушки и сочувственно думая о том, что лицо напротив имеет такой же цвет, как кофе с молоком, который она разливала.

– Некоторые вещи могут показаться слишком резкими… если сказать их лично, – продолжала мадам де Трезак. – Наша дорогая Лили слишком добросердечна… Она так ненавидит малейшие проявления враждебности; но она, разумеется, прежде всего должна думать о матери…

– О матери? А что с ее матерью?

– Я говорила ей, вы не понимаете. Уверена, вы не обидитесь…

Ундина приподнялась на локте.

– Что Лили просила вас мне сказать?

– О, не сказать… Просто спросить, не сможете ли вы пока избегать четвергов у герцогини… Просто наносить визиты в другие дни…

– В другие дни? В другие дни ее не бывает дома. Хотите сказать, она не хочет, чтобы я приходила?

– Ну… только пока маркиза де Шелль в Париже. Она любимая племянница герцогини, и конечно, они все поддерживают друг друга. Подобные семейные чувства вы, естественно, не…

Ундине вдруг многое стало понятно.

– Дама, которую я видела вчера, – мать Раймона де Шелля? Та, которую увели, как только я вошла?

– Судя по всему, она очень расстроилась. Она откуда-то узнала ваше имя.

– Почему ей нельзя знать мое имя? И почему, во имя всего святого, ее это расстроило?

Мадам де Трезак неуверенно вздохнула.

– Не лучше ли говорить откровенно? Она считает, у нее есть причины для огорчения. Они все так считают.

– Огорчения? Из-за того, что ее сын хочет на мне жениться?

– Они, конечно, знают, что это невозможно… – Мадам де Трезак с сочувствием улыбнулась. – Но боятся, как бы из-за вас он не упустил других шансов.

Выдержав паузу, Ундина ответила:

– Не так уж невозможно, если мой прежний брак будет аннулирован.

Это утверждение произвело менее шокирующий эффект, чем она ожидала. Гостья просто рассмеялась.

– Мое дорогое дитя! Аннулирован? Кто подал вам столь безумную идею?

Ундина не отрывала взгляда от узора на вышитом покрывале, по которому водила блестящим ногтем.

– Сам Раймон, – проронила она.

На сей раз удар попал в цель. Мадам де Трезак с тихим «О!» уставилась перед собой, словно потеряла нить разговора; только после долгого молчания она пришла в себя и воскликнула:

– Они никогда на это не согласятся – ни в коем случае!

– Но и помешать этому не смогут, верно?

– Они могут сделать так, что все ваши усилия окажутся бесполезны.

– Понимаю, – задумчиво согласилась Ундина.

Она знала, что своим тоном фактически объявляет войну, но была в том настроении, когда дерзость сама