Кью - Лютер Блиссет

Он думает о гирляндах на дверях домов католиков…

Я протягиваю ему руки:

— Мы пришли безоружными. Давайте прекратим драться друг с другом и будем вместе защищать город. Какого дьявола сюда приперлись благородные? Мюнстер — наш город, не папистов, не сторонников епископа.

Фон Мерфельд не выдерживает:

— Ради бога, не давайте себя убеждать двум хамам с длинными языками!

Юдефельдт вздыхает и душит в кулаке воображаемого змея:

— Не они убедили меня, господин фон Вольбек… Вы дали нам обещание.

— Слово его милости Франца фон Вальдека!

— Но эти… хамы, как вы их назвали, предлагают мир без присутствия в городе вооруженных наемников, а это предложение стоит принять во внимание.

Фон Мерфельд срывается:

— Не собираетесь же вы поверить этим кускам дерьма?!

— Я пока еще бургомистр этого города. И должен заботиться об интересах всех его жителей. Нам известно, что католики получили приказ вывесить гирлянды на дверях своих домов. Почему, господа, можете мне это объяснить? В нашем соглашении об этом не было ни слова…

Фон Мерфельд каменеет — подлый лютеранин открыто обвинил его, но фон Бурены никогда не отступают без боя.

— Если дело обстоит так, я знаю, как поступают с изменниками! — Он вытаскивает меч и моментально приставляет его к горлу бургомистра.

Лютеране реагируют, но одного кивка фон Мерфельда достаточно — его рыцари уже на ногах: двадцать дворян, вооруженных до зубов и готовых сражаться против двенадцати насмерть перепуганных бюргеров. В случае вооруженного столкновения не стоило бы особенно гадать о его исходе.

Фон Мерфельд удостаивает меня торжествующей улыбки.

Страшный крик со стены в глубине кладбища, похожий на карканье ворона, заставляет ее потускнеть. Вопль, от которого стынет кровь, а волосы становятся дыбом. Страх поднимается по спине, как паук:

— Остановись, свинья!

Длинные тени призраков движутся между надгробий — армия восставших мертвецов. Кто-то падает на колени и молится.

— Я тебе говорю, свинья!

Жуткие привидения пересекают поле, появляясь из ночи в свете факелов, армия теней, тридцать призраков с поднятыми арбалетами и аркебузами, их капитан идет во главе. Он приближается, два пистолета, больше него самого, — крылья ангела смерти.

— Фон Бурен, гнусный ты сукин сын. — Он останавливается, сплевывает на землю и шипит: — Я пришел съесть твое сердце.

Дворянин бледнеет, меч его дрожит.

Ангел тьмы, Редекер, останавливается в нескольких шагах от нас:

— Все в порядке, Герт?

— Как раз вовремя. Положение, мягко говоря, изменилось коренным образом, теперь ваше слово, господа. Или мы решаем все наши проблемы в бою, или вы садитесь на лошадей и убираетесь туда, откуда пришли.

Ус по-прежнему стоит по стойке «смирно», но фон Бурен уже проголосовал — он опустил свой меч, Юдефельдт наконец дышит.

На нашей стороне численный перевес, и настроены мы более решительно. Нам нечего терять, и фон Мерфельд это прекрасно знает.

Щелчок языком и ругательство себе под нос, последний презрительный взгляд на бургомистра — он разворачивается на каблуках и с громким звоном шпор присоединяется к своему отряду.

Редекер прислоняет ствол пистолета к груди фон Бурена, который закрывает глаза и, окаменев, ждет выстрела. Опытная рука отвязывает кошель от его пояса.

— Катись-ка ты отсюда, ублюдок. Возвращайся лизать задницу твоему епископу.

* * *

Солнце едва пробивает дымку за церковью Святого Ламберта, когда мы возвращаемся на рыночную площадь. Рыцари ушли из города, эскортируемые людьми Редекера вместе с лютеранами: кто-то божится, что видел, как фон Бурен плакал от ярости, когда выезжал из городских ворот.

Фрау Юдефельдт и фрау Вердеманн вернулись к своим мужьям, а Книппердоллинг, как и советник Палькен с сыном, идет вместе с нами, осипший голос едва слышен, один глаз заплыл, но настроение бодрое, мы гуляем в поисках трактира.

В лагере нас встречают ликующие крики, аркебузы палят в небо, над головами вздымается лес рук, женщины нас целуют, я вижу, как люди раздеваются, Яна Лейденского торжественно несет на руках толпа восторженных почитательниц, свято верящих, что одна сила способна отвести любую беду. Люди разбирают баррикады и возвращаются на улицы… Те самые улицы, которым этой ночью угрожала страшная опасность. Открываются окна, женщины, старики и дети выходят на улицы, хотя мороз сильный и едва рассвело.

Книппердоллинг ставит всем пиво.

Ротманн подходит ко мне с улыбкой, вид у него усталый, но довольный.

— Мы сделали это. Говорил я тебе, что Господь защитит нас.

— Да, Господь и аркебузы, — улыбаюсь я. — А теперь?

— Что?

— А что мы будем делать теперь?

Вопрос принадлежит Гресбеку, почерневшему от дыма факелов, грязному и помятому. Белый шрам на лбу кажется вдвое больше на столь мрачном лице.

— А теперь у нас передышка, капитан Герт из Колодца.

Он улыбается мне, я пожимаю ему руку в знак благодарности.

Книппердоллинг, выслушав донесение одного из патрулей с озабоченным видом, пошатывается, но бредет к нам:

— Герт, тебе это не понравится…

— Что еще случилось, сукины дети?!

— Фон Вальдек натравил на нас крестьян со своих земель. Они идут сюда. Говорят, их три тысячи. Они хотят разрешить все свои проблемы с городом раз и навсегда.

Мюнстер, карнавал 1534 года

Трактир — отхожее место войны.

Если кровь человека орошает его бренное тело, пиво — источник мочи, которая постоянно это поле затапливает.

Пиво надувает животы воюющих мужчин, притупляет их страх перед сражением, усиливая опьянение после победы и ее сладость. Моча безмерно обогащает запасы клозета. Ее количество не менее важно для исхода битвы, чем присутствие у воинов крови и мужества.

Помочиться на врага прежде, чем ударить его! Он должен очнуться, обуздать свою ярость из-за охватившей его жажды крови. Он должен понять всю нелепость судьбы, которая ему уготована или которая покарает его. И отступить.

Они пришли страшно злые, они уходят, измазанные дерьмом.

Двадцать бочек пива, весь резерв муниципального трактира… Дар от горожан Мюнстера своим братьям из деревни, чью делегацию с такой помпой встретили в Юдефельдерторе.

Тупая ненависть трех тысяч крестьян растаяла вместе с пивной пеной.

Новой опасности удалось избежать, превратив праздник в вакханалию со множеством самых гротескных моментов.