Горящая земля - Бернард Корнуэлл

— И тебя зовут?.. — вопросила она.

Но тут раздался вопль, из дверного проема вылетел ребенок и помчался через лужи двора.

То была Сиорра, моя дочь. Она бросилась на меня, обхватила руками за шею, а ногами обвила талию. Я был рад, что идет дождь, иначе монахиня могла бы подумать, что капли на моем лице — это слезы. Они и были слезами.

— Я знала, что ты придешь! — неистово вскрикивала Сиорра. — Я знала, знала, знала!

— Ты — господин Утред? — спросила аббатиса.

— Да.

— Слава Богу, — сказала она.

Сиорра рассказывала мне о своих приключениях, а Осберт, мой младший, подбежал ко мне и все пытался вскарабкаться по моей ноге. Утреда, моего старшего сына, нигде не было видно. Я поднял Осберта и крикнул Финану, чтобы тот ввел остальных людей внутрь.

— Не знаю, сколько мы тут пробудем, — сказал я аббатисе Вербурх, — но лошадям нужны конюшня и корм.

— Ты думаешь, у нас тут таверна? — негодующе спросила она.

— Нет, — ответил я. — Нет-нет-нет…

А потом замолчал, потому что в дверях появилась Этельфлэд. Позади нее была темнота, и даже в тот серый день мне показалось, что, несмотря на свой плащ и капюшон из грубой коричневой шерсти, она сияет.

И я вспомнил пророчество, сделанное Исеулт много лет назад, когда Этельфлэд была не старше Сиорры — пророчество, произнесенное в ту пору, когда Уэссекс был слабее всего, когда датчане опустошали страну, а Альфред был беглецом на болотах. Исеулт, эта странная и милая женщина, темная как тень, пообещала мне, что Альфред даст мне силу и что моя женщина будет созданием золота.

Я смотрел на Этельфлэд, она смотрела на меня, и я знал — обещание, данное мною дочери, будет единственным, которое я сдержу. Я не уйду.

Я поставил на землю своих детей, предупредил, чтобы они держались подальше от лошадиных копыт, и пошел через мокрый двор, не замечая монахинь, которые крадучись вышли, чтобы поглазеть на нас.

Я собирался поклониться Этельфлэд. В конце концов, она была дочерью короля и женой правителя Мерсии, но ее лицо было одновременно счастливым и залитым слезами, и я не поклонился. Я протянул руки, и Этельфлэд подошла ко мне. Обняв ее, я почувствовал, как она дрожит. Может, она ощущала, как бьется мое сердце, потому что мне казалось, что оно стучит громко, как барабан.

— Ты пришел, — сказала она.

— Да.

— Я знала, что ты придешь.

Я откинул ее капюшон, чтобы увидеть ее волосы, золотые, как мои. Я улыбнулся.

— Создание золота, — сказал я.

— Глупый, — ответила она, улыбаясь.

— Что теперь будет? — спросил я.

— Мне думается, — ответила Этельфлэд, осторожно отодвинувшись от меня и снова натянув на голову капюшон, — мой муж попытается тебя убить.

— И он может призвать… — Я помедлил, размышляя. — … Пятнадцать сотен натренированных воинов?

— По меньшей мере.

— Тогда я не вижу никаких трудностей, — легко проговорил я. — У меня не меньше сорока человек.

И в тот полдень появились первые мерсийские воины.

Они прибывали группами, по десять или двадцать человек — приезжали с севера и опоясывали монастырь широким кордоном. Наблюдая за ними с колокольной башни, я насчитал сотню воинов, и все еще прибывали новые.

— Те тридцать человек в деревне, — спросил я Этельфлэд, — им полагается помешать тебе уйти?

— Им полагается сделать так, чтобы монастырь не получал еду, — ответила она, — но они не очень-то в этом преуспели. Припасы доставляют через реку на лодках.

— Они хотели уморить тебя голодом?

— Мой муж думал, что это вынудит меня уйти. И тогда мне пришлось бы вернуться к нему.

— А не к твоему отцу?

Этельфлэд поморщилась.

— Он бы просто отослал меня обратно к мужу, не так ли?

— Он и вправду бы так поступил?

— Брак — священен, Утред, — произнесла она почти устало, — он освящен Богом, и ты знаешь, что мой отец не оскорбил бы Бога.

— Тогда почему бы Этельреду просто не приволочь тебя обратно силой?

— Вторгнуться в монастырь? Мой отец такого бы не одобрил!

— Не одобрил бы, — согласился я, наблюдая за большой группой всадников, появившейся с севера.

— Они думают, что отец в любую минуту умрет, — сказала Этельфлэд, и я понял, что «они» — это мой кузен и его друг Алдхельм. — И они ждут этого.

— Но твой отец жив.

— Он поправляется, — ответила Этельфлэд. — Слава Господу.

— А вот теперь начинаются проблемы, — проговорил я, потому что новый отряд всадников, не меньше пятидесяти человек, ехал под знаменем.

Значит, тот, кто приказал воинам сторожить монастырь, явился сюда сам.

Когда всадники приблизились, я увидел, что на знамени изображен крест из двух военных топоров с большими лезвиями.

— Чей это знак? — спросил я.

— Алдхельма, — без выражения произнесла Этельфлэд.

Теперь монастырь окружали две сотни человек, и Алдхельм верхом на черном жеребце остановился в пятидесяти шагах от ворот. Его телохранителями служили два священника и дюжина воинов. На щитах его воинов изображался знак их господина — крест из топоров; эти мрачные люди собрались за спиной Алдхельма и, как и их господин, в молчании смотрели на закрытые ворота.

Знал ли Алдхельм, что я внутри? Он мог это подозревать, но сомневаюсь, что знал наверняка. Мы быстро проехали через Мерсию, держась ее восточной части, где были в силе датчане, поэтому немногие люди в сакской Мерсии осознали, что я явился на юг.

Однако Алдхельм, возможно, подозревал, что я здесь, потому что не сделал попытки войти в монастырь. Или же ему были отданы приказы не оскорблять Бога, совершая такое святотатство. Альфред мог простить Этельреда за то, что тот сделал Этельфлэд несчастной, но он бы никогда не простил оскорбления Бога.

Я спустился во двор.

— Чего он ждет? — спросил Финан.

— Меня, — ответил я.

Я оделся для боя: облачился в сияющую кольчугу, опоясался мечом, надел высокие сапоги. На мне был увенчанный волком шлем, я держал щит со знаком волка и решил взять военный топор в придачу к двум вложенным в ножны мечам.

Приказав открыть одну створку ворот монастыря, я вышел пешком, один.

Я не был верхом, потому что не мог себе позволить купить натренированного для боя верхового коня.

Я шел молча, а люди Алдхельма наблюдали за мной. Если бы у Алдхельма была хоть крупица храбрости, он бы подъехал ко мне и изрубил длинным мечом, висевшим у него на поясе. Даже не имея храбрости, он мог бы приказать своей личной страже меня прикончить, но вместо этого он просто таращился на меня.