Ты следующий - Любомир Левчев

Несколькими минутами позже разразился роковой скандал. То ли из-за «предательства», то ли просто по неаккуратности, но листок с решениями попал в руки «морально ответственных товарищей». И вот тогда уже директриса могла получить настоящий инфаркт. Впрочем, «скорая» успела уехать. Одна из родительниц сокрушенно крестилась: «Когда товарищ Сталин был жив, такого просто не могло случиться».

Дальнейшие события развивались молниеносно. В Министерстве образования была сформирована чрезвычайная комиссия, уполномоченная расследовать массовое списывание в Пятой объединенной школе им. Ивана Вазова. В результате проведенного расследования было установлено, что все выпускники справились с самой сложной задачей на «отлично», но в их решениях была допущена одна-единственная незначительная ошибка: последний логарифм был неточно списан с условия. За этот невинный технический недочет никто бы и не подумал снизить выпускнику оценку, но ошибка повторялась в каждой работе, что являлось доказательством организованного списывания. Результаты выпускного экзамена почти всего класса были аннулированы. У нескольких учителей навсегда отняли право преподавания. Студентов-заговорщиков исключили из университета. Курьера уволили. Школа же получила выговор от самого министра.

В те дни, когда самые отчаянные шайки плели свои самые жуткие заговоры, когда в страну ввозили обманы и козни, а вывозили трупы, когда распределялась историческая вина и приписывались заслуги, а общество с гордым терпением принимало все это, оно так и не смогло принять заговор нескольких школьников и двух влюбленных студентов.

•

Я оказался среди тех немногих, чьи результаты экзамена не аннулировали. Уже тогда судьба лишила меня блаженства «быть как все». Мне было грустно. А может, грусть объяснялась внезапным окончанием какого-то этапа взросления. Я чувствовал себя одиноким. Как будто все мои друзья сговорились исчезнуть.

Никита Лобанов получил разрешение переехать жить в Париж. Их выпустили, потому что его мать была безнадежно больна раком. Остатки княжеской семьи складывали остатки своих семейных реликвий в простые деревянные ящики. Пока еще их не вынесли во двор, я масляной краской (синим кобальтом) выводил на крышках адрес: 4, Rue de Sèze, Paris 9, France.

Одна изящная кривая сабля в кожаных ножнах с медным наконечником то вроде бы влезала в ящик, а то вызывающе торчала из него. В какой-то момент Никита разозлился:

— Я ее продам! Хочешь купить?

— Глупости! А деньги откуда?

— А за полцены?

Я ничего не ответил.

Мне хотелось спрятать в эти ящики всю свою жизнь. Чтобы и она эмигрировала. Освободилась от меня и от того проклятия, что зовется будущим. Но потом я отказался от этой идеи, чтобы освободить место сабле.

Никита уехал, как Маленький принц, который покинул свою планету. На софийском перроне несколько белогвардейцев плакали и махали рукой: «Не забывайте! Не забывайте!» Потом дым из трубы локомотива, разбухнув, повис в воздухе, как привидение, играющее с людьми.

С этого момента мы с моим одноклассником Князем стали жить в двух разных мирах, в двух пылающих ненавистью друг к другу «лагерях». Но судьба решила сделать нас своими баловнями: каждого в его системе. Интересно, смогла бы мировая ненависть отравить нашу юношескую дружбу, как и все на своем пути?

Нет. Этого бы не произошло. И все же жизнь, словно нарочно, создавала такие ситуации, в которых мы могли бы позабыть друг друга, охладеть друг к другу или поссориться. Когда я был главным редактором газеты в Болгарии, Никита работал директором банка в США. Но стоило нам только встретиться (а мы встречались), как мы снова становились прежними, теми самыми детьми или юношами, которые готовы были радоваться успеху друга, нашедшего новый кристалл. И никто не спрашивал, кто из нас олицетворяет реализованное будущее, а кто — прошлое, о котором мы мечтаем. И хрупкое мгновение все повторялось, как будто судьба всей вселенной зависела от сказочного сна нашей дружбы.

Я получил прекрасный аттестат и должен был изображать радость. Но испугался, когда понял, что представления не имею, как извлечь пользу из своей замечательной успеваемости. Я будто и не подозревал, что знание изгонит меня из рая юношества. В те времена у меня было много увлечений: я пиликал на скрипке, играл в футбол, писал стихи и участвовал в геологических экспедициях, занимался ничегонеделаньем и даже греблей. Однако теперь я должен был оттолкнуть от старого гнилого причала лодку собственной зрелости. Но куда же плыть? До моих ушей доносился лишь глухой голос лодочника: «Раз-два! Раз-два!»

Мой жребий мне был неизвестен. Я знал только, что меня крестил в средневековой Боянской церкви поп Евстатий Витошский. Но в детстве мне не пекли лепешку, предсказывающую ребенку судьбу. Говорят, на банальный вопрос: «Кем ты хочешь быть, когда вырастешь?» — я уверенно отвечал: «Бродягой-исследователем».

А сейчас я даже не знаю, что я хотел этим сказать. Бродяга! Но в каких краях? Исследователь! Но чего?

Мать и сестра не смели что-либо советовать единственному мужчине осиротевшего семейства.

А друзья? Как я уже сказал, одних поглотило прошлое, а других — будущее.

Коде Павлов годом раньше был зачислен на юридический факультет. Мы виделись все реже, и я, помнится, посвятил ему такие строки:

Гордый экзистенциалист Цветан Марангозов, невзирая на своего именитого отца, никуда не поступил и был поглощен армией.

Даже учителя, которые ловко подбирали себе любимчиков, чтобы направить их по своим стопам, не подавали мне никакого знака. Как будто им кто-то запретил заниматься моим будущим или же им грозил кол за подсказки.

Тогда (абсолютно легкомысленно) я сам стал бросать вызов мойрам.

Почему бы мне не сделаться художником? Мне нравилось рисовать. Я любил приключения линий и цвета. Но Тинторетто — наш учитель рисования, прозванный также Малым Маэстро, — который расхаживал по гимназическому коридору с глиняным горшком и кукурузным початком, отрицательно покачал головой:

— Поздно одумался. По-хорошему тебе надо было бы готовиться весь год, а не малевать стенгазеты и сбегать с уроков. Ты любишь фантазировать. Но не уважаешь законы перспективы, законы гармонии, законы, дорогой мой, законы… Ты кривляешься, как ребенок, корчишь из себя футуриста. Но будущее за реализмом. Прочитай «Искусство против империализма».