Крах проклятого Ига. Русь против Орды - Виктор Поротников

Никита заворчал:

– Это здесь сдохнешь от вони…

Вельяминов зло сузил глаза:

– Ты, Никита, придержи язык. Здесь многие русский понимают, не довел бы до беды своими словами.

– А чего, у них всегда так? – все равно не выдержал Никита.

– Всегда! – отрезал Иван Васильевич. – И замолчь, тебе сказано! Чтоб я от тебя больше и вздоха не слышал! Здесь за косой взгляд можно башки лишиться, не то за лишнее слово. И себя под меч подведешь, и меня тоже!

У Никиты на языке вертелось спросить, почему раньше о такой страсти не предупредил, потом вспомнил, как сам же молил, чтобы с собой взял, потому как узнал, что отец опозоренной девки пригрозил ее саму в дом не пускать, а виновника позора лишить того самого, чем набедокурил. Поскреб пятерней затылок и придержал мысли невысказанными. У него вдруг появилось отчетливое чувство, что дружба с боярином до добра не доведет. Оглянулся на вельяминовского попа Герасима, который верно телепался за своим хозяином сначала в Тверь, а теперь вот за тридевять земель к басурманам. Герасим, кажется, как начал сразу за Тверью креститься, так и не переставал. Спрашивать его о чем-то было без толку.

Сзади подъехал Некомат. Иван с тревогой оглянулся на нежданного приятеля:

– Где Мамай-то, спросил?

– Да вон там, это его шатер…

Так началась странная и тяжелая жизнь в Орде. Вельяминов боялся всего – не то сказать, не так глянуть, не так поклониться. И от этого с каждым днем становился все злее, а на ком зло срывать, как не на Никите? Вот и хлебнул бедолага сполна боярского недовольства. Но и ругательски ругая Никиту, Вельяминов никогда не говорил худого о Мамае, а однажды осторожно предупредил, что здесь и шатры имеют уши.

Мутило Никиту от всего, но что мог поделать? Видел, что и самого Ивана Васильевича тоже мутит, потому прощал незаслуженную брань. Но доколе здесь сидеть будут – этот вопрос Никита все же время от времени задавал боярину и всякий раз едва не получал зуботычину. Похоже, Иван Васильевич и сам не знал когда.

Некомат впутал его в такую свару, что теперь совсем не знаешь, где жить безопасно. На Москву хода нет, после того как вместе с этим льстивым волчарой переметнулся Иван в Тверь, а потом уехал в Орду, на Москве кроме топора ката ждать нечего. И это ему – Вельяминову, сыну тысяцкого и самому бывшему тысяцким! Проклятый Митька забрал у него все – сначала Евдокию, которую Иван было приглядел для себя; потом брата Миколу, тот князю в рот глядит и готов за него жизнь отдать; потом твердое положение тысяцкого, к которому Иван с детства себя готовил и твердо знал, что это его должность, а потом и вовсе Москву отобрал!.. И вот сидит Иван Васильевич Вельяминов в поганой Орде, нет, даже не Орде, а у темника Мамая в ставке, который вовсе и не чингизид и ханом зваться не может, и трясется от страха перед каждым самодовольным ордынцем, понимая, что его жизни ныне грош цена.

В Орде страшно не потому, что боярин пуглив, а потому, что зависит от прихоти Мамаевой, от его настроения, от того, что Некомат наплетет тому завтра. Тошно было и от сознания, как ловко поймал его проклятый сурожанин на крючок. Воспользовался обидой на князя Дмитрия, горькой и справедливой обидой Ивана Васильевича из-за отмены должности тысяцкого, сманил непонятно какими обещаниями в непокорную Тверь, привязал к себе так, что и не развяжешься теперь. Боярин пытался вспомнить, что ему нашептывал Некомат, и не мог, точно беленой опоили, о семье забыл, обо всем забыл, вспыхнул как мальчишка от несправедливой оплеухи и сорвался с места к противникам князя Дмитрия. Как теперь расхлебать?

Нет, Иван не примирился со своеволием молодого князя и обиды ему не простил, но получилось, что сам вычеркнул себя не только из московской жизни, но и вообще из русской. Даст ли Мамай снова ярлык Михаилу Александровичу? А если и даст, так что? Москва сильна, раз отобрала, еще раз повторить может. А Мамаю не до Москвы, топчется на месте, ханов то и дело меняя. Как надоумить темника на Москву идти?

Подумал и сам себе ужаснулся: да что ж это он, ополоумел совсем?! На Москву ордынцев кличет?! Вот до чего дружба с сурожанином довела, врагом своему отчему дому стал! Но другого не дано, не поддержит Михаила Тверского Мамай, тот сам с Дмитрием не справится. Куда ни кинь, всюду клин, и вышибать его нечем. Потому и скрипел ночами Иван Вельяминов, исходя злостью на Дмитрия Московского, на сурожанина Некомата, на Мамая и заодно на самого себя.

К лежащему на своем низком ложе Вельяминову ползком подобрался Никита, зашептал совсем в ухо, чтоб даже случаем кто не услышал:

– Иван Васильич, слышь? Некоматка к Мамаю давеча отправился. Один, без тебя. К чему бы? Он, тать поганый, и оболгать может…

Вельяминов чуть повернул голову:

– Когда?

– Да вот только что…

– А ты откуда знаешь, что к Мамаю?

– Случайно слышал, он своему стремянному говорил, что вернется быстро.

Что это? Почему Некомат вдруг решил сам с Мамаем разговор вести? Но додумать не успел, Никита снова забормотал в ухо. Иван поморщился:

– Не части, не разберу ничего.

– Я говорю, Мамаевы ушкуйников словили. Говорят, голову главного в мешке привезли. Может, потому?

– Откуда ты знаешь?

– Слышал давеча.

Это хорошо, что Никита уже понимает ордынцев, но хитрый малый делает вид, что не знает ни слова, оттого его мало остерегаются, и Некомат тоже. Получается, пройдоха Никита умудрился обмануть самого сурожского купца? Молодец парень! Но мысли Ивана Васильевича вернулись к известию. Ушкуйники страшно досаждали всем, от своего Новгорода раз за разом доходили до самого Сарая, разоряя все на своем пути. Причем им неважно, чьи земли и дома грабить, иногда русским доставалось больше ордынцев или тех же булгар. Московский князь то ли не хотел, то ли не мог справиться с грабителями, в ответ ходил на новгородские земли, брал с них дань за обиду, но не больше. Если Мамаевым удалось изничтожить новгородских вольников и без Москвы, то этим надо воспользоваться.

Ордынский темник сердится легко, надо лишний раз напомнить, что его волю разобраться с ушкуйниками князь Дмитрий не исполнил. Только как это сделать, чтобы не выглядеть при том мелким пакостником, жалующимся на бывшего хозяина? Мамай не любит лжецов и жалобщиков. Тебя обидели? Пойди и убей! Как бы самому не пострадать…

Пока Иван Вельяминов раздумывал, как бы половчей подкатиться к Мамаю с напоминанием о непокорности князя Дмитрия, вернулся Некомат. Но заходить в шатер к боярину не стал, передал, что важную весть привез и ждет его в своем шатре. Никита заметил, как заходили от злости желваки на лице у Ивана. И то, совсем обнаглел Некоматка, московскому тысяцкому велит к себе идти! Хотя какой он тысяцкий и какой московский? Москва она вон где, и должности такой больше нет…

Вельяминов не пошел, наоборот, сам собрался к Мамаю. Велел дать одеться получше, перебрал перстни из оставшихся в изрядно опустевшем ларце, и отправился. Никите было велено оставаться на месте, а если придет купец, сказать, что его весть боярина дома не застала, мол, с утра еще где-то ездит. Никита подумал, что этим Некомата не обмануть, он хорошо знает, где и когда бывает московский боярин, здесь любой русский всегда на виду. Подумал, но ничего не сказал, не хотелось получать зуботычину.