Золотая чаша - Генри Джеймс

поговорить, что называется, «начистоту» с той, к кому она привыкла обращаться с самыми сокровенными своими затруднениями, и вот представляется такая соблазнительная возможность – может быть, даже не столько представляется, сколько весьма настойчиво навязывается. К тому же Фанни ведь в глубине души отчасти ожидает, даже в глубине души отчасти желает чего-то в таком роде, и будет просто-таки разочарована, если не получит теперь же кусок, который можно сунуть в зубы ее беспокойному воображению – той привычке культивировать собственные страхи, с какой нашей юной приятельнице уже приходилось сталкиваться, – а именно страх, не зашла ли она «слишком далеко» в своем безудержном стремлении вмешиваться в чужие жизни. Мало-помалу Шарлотта начинала догадываться путем логических умозаключений, что супруги Ассингем, бесцельно блуждая вместе с прочими гостями по залам и галереям, в какой-то момент случайно встретились друг с другом; это случилось уже после того, как полковник, облокотившись о перила, наблюдал ее прилюдное воссоединение с князем в ярком свете рампы. Несомненно, сама его скупость на слова по такому случаю просто обязана была высечь искру любопытства у его жены, что всегда и происходило; он же, зная ее отношение к подобным вещам, вероятно, бросил ей небольшую кость, рассказав о том, что двое ее молодых друзей «встречаются». Он прекрасно знал, – так, по крайней мере, великодушно предположила Шарлотта, – что она ни с кем не встречается, но и она знала, что при данных обстоятельствах неизбежно должна была стать жертвой остроумной беседы этой неподражаемой парочки. Также и князь вынужден был принести ее в жертву, поскольку к нему обратился посол и увел его беседовать с неким лицом королевской крови; после этого Шарлотта минут пять разговаривала с сэром Джоном Бриндером, который пришел с послом, но под каким-то довольно неуклюжим предлогом задержался возле нее. И тут их заметили одновременно Фанни Ассингем и кто-то еще, кого она не знала, но кто был знаком и с миссис Ассингем, и с сэром Джоном. Шарлотта предоставила подруге с присущим ей мастерством «замкнуть» этих двоих друг на друга и найти способ отвести ее в сторонку. Вот и вся предыстория, в результате которой Шарлотта в настоящую минуту стремительно начинала осознавать, что ей подарен драгоценный шанс сказать свое слово и что такая возможность может еще не скоро представиться вновь. За словом же не придется далеко ходить; оно у нее наготове, точное, ясное и верное, а главное – ее собственное. Она сама к этому пришла, никто ей не помогал, даже Америго – уж во всяком случае, не Америго, он не захотел бы иметь к этому никакого отношения. Если сейчас она откровенно выскажет Фанни Ассингем все, что у нее на душе, это, как ничто другое, поможет ей продвинуться в том направлении, откуда для нее недавно забрезжил свет. Направление это – в сторону большей свободы лично для себя; ни о чем другом она и не думает. После недолгого созерцания лица миссис Ассингем, выражающего почти неприличную заинтересованность, представившийся шанс начал казаться Шарлотте настолько бесценным, что мы могли бы сравнить ее, в эту минуту наивысшего напряжения чувств, с женщиной, которая, держа в руке маленькое зеркальце, придирчиво разглядывает свое отражение, поворачивая голову и так и этак. Словом, отвечая на последний вопрос Фанни, Шарлотта в то же время прикидывала в уме ценность вышеупомянутого шанса:

– Помнишь, что ты мне сказала на днях по какому-то поводу? Что я, по-твоему, вообще ничего не боюсь? Вот и не спрашивай теперь, моя дорогая!

– Неужто я не могу даже спросить, – возразила миссис Ассингем, – как здоровье твоего бедного мужа?

– Конечно, душенька. Только, когда ты спрашиваешь так, будто думаешь, что я не знаю, что думать, мне хочется, чтобы ты поняла, что я прекрасно знаю, что мне думать.

Миссис Ассингем помолчала, хлопая глазами, потом все-таки рискнула.

– А тебе не кажется, что, если уж кому-то возвращаться к нему, больному, так скорее всего – тебе?

Что ж, на это она ответит, исходя из самых возвышенных соображений. Самые возвышенные соображения – это добросердечие, искренность, ясность и, очевидно, истинная правда.

– Как было бы хорошо, если бы мы не могли быть совершенно откровенными и милыми друг с другом, верно? Тогда мы совсем ни о чем не говорили бы. Но ведь это было бы ужасно, и пока, к счастью, до этого не дошло. Ты можешь спрашивать меня обо всем на свете, потому что, видишь ли, ты не можешь меня расстроить.

– Ах, милая Шарлотта, – рассмеялась Фанни Ассингем, – я вовсе не хочу тебя расстроить.

– Любовь моя, ты и не могла бы, даже если бы считала, что это необходимо, – вот и все, что я хотела сказать. И никто не может, и тут совершенно нет никакой моей заслуги; просто так получилось, что мое положение до невозможности определенное, как у булавки, которую воткнули в подушечку по самую головку! И деваться мне некуда – большей определенности и вообразить нельзя. Так уж все у меня сложилось!

Право же, Фанни никогда еще не приходилось слышать таких выразительных речей, притом произнесенных с такой решительностью. В глазах у нее засветилось какое-то тревожное понимание, которое она, впрочем, постаралась скрыть, по своим собственным причинам.

– Да, наверное, но разговоры о том, как ты представляешь себе свое положение – это не ответ на мой вопрос. Признаться, – прибавила миссис Ассингем, – это скорее повод еще больше настаивать на ответе. Ты говоришь, мы с тобой «откровенны» друг с другом. А как же иначе? Если Мегги уехала, потому что слишком сильно тревожилась за отца, и при этом согласилась, чтобы ее муж появился здесь с тобой, разве не стоит обсудить причину ее тревоги?

– Если и не стоит, – откликнулась Шарлотта, – так только потому, что причина очевидна. Для меня это не причина, как и тогда, когда я согласилась с решением Адама, чтобы я поехала сегодня без него; а я абсолютно всегда соглашаюсь с его решениями. Но это, конечно, не меняет того факта, что дочь моего мужа считает, что именно она, а не его жена, должна находиться при нем во время болезни, именно она должна пожертвовать своим развлечением, притом что у этой дочери имеется свой собственный муж тут же рядом. – После чего Шарлотта прибавила в виде пояснения: – Мне остается только осознать простую истину: с точки зрения Мегги, в целом, отцы ценятся выше, чем мужья. А мое положение таково, – закончила она, – что я – ты ведь понимаешь? – не могу с этим не считаться.

Слегка задыхаясь, но стараясь не показывать этого, миссис Ассингем повернулась, точно на