Знахарка - Ольга Морган

– Не первый, матушка, угадала. Седьмого ношу. Шестеро померли. Четверо ещё в утробе, мёртвых родила, а двое – девочки-двойняшки – во младенчестве.

– Отчего померли?

– Приспала их. Во сне задавила. Не подумай, не со злого умысла. Кричали больно, день и ночь напропалую, измоталась с ними, вот и уснула крепко, во сне приспала.

– А муж что? Бьёт тебя?

– Нет, матушка, ладим с ним, муж и сам в горе великом. Столько живём, и он, и я вроде здоровые, а детишек наделать не можем.

– А сейчас что? Дай я тебя осмотрю.

Баба покорно легла на лавку.

– Всё хорошо, – сказала знахарка. – Ребёнок лежит правильно. Готовится уже выйти на белый свет. Родишь скоро. Не бойся. Помогу тебе. Сама не заметишь, как родишь. Будто по-большому сходишь.

Накануне родов Милада велела хозяину натопить баню. Вместе с хозяйкой выскоблила добела полок и лавки. Развесила под потолком пучки душицы и мяты, чабреца, зверобоя да полыни, чтобы отвадить злых духов. Трижды прочитала заговоры на благополучное разрешение от бремени.

– Видишь, в бане должно быть так же тепло, влажно и уютно, как в твоей утробе. Всё должно быть наполнено любовью. Чтобы младенчик выпал из мамкиного домика в такое же безопасное место, а не в мороз, стужу и неприязнь.

– А вдруг нечисть какая его подхватит?

– А баенник на что у нас? Мы же у него в гостях. С подарками пришли. Видела, я мёду ему поставила да краюшку свежего хлеба принесла.

– Н-нет, не видела, – обиженно, словно её обманывают, ответила родиха.

Милада засмеялась.

– Так это оттого ты не видела, что сильно быстро баенник угощенье принял. Руку лохматую протянул, схватил и уволок за печку. И хорошо, что уволок. Рад, значит, что к нему обратились, и помогать будет – закроет все дыры, из которых сквозит страхами. Закроет щели, в которые могут злые духи просочиться. Да и травы помогут.

– Не знала я этого. Всех дома рожала сама прямо на койке.

– Вот видишь! Да ещё боялась, поди. Не верила, что новую жизнь сумеешь дать. Вот смертушка их и подкараулила. Они же, жизнь и смерть, как две подружки, рука об руку идут, рядышком… Неправильно это – думать о страшном. Надо думать о хорошем. И ребёночка должны принять добрые руки.

– Как у тебя? Ой! Ой-ё-ёшеньки! Что это? Почему так больно-то?! Счас обделаюсь! Ух, а прошло уже! – родиха выдохнула. – Что это было-то? И орёт уже кто-то!

Она изворачивалась, пытаясь заглянуть себе между ног.

– Лежи-лежи! – прикрикнула Милада. – А это и было. Родила ты скоренько. Быстрые, стремительные роды у тебя случились. И ребёночек славный родился. Он-то и кричит, родимый. Хорошо это. Мальчик у тебя. Сыночек. Сейчас пуповину обрежу и дам тебе, покормишь.

– А разве можно кормить-то сразу? Я как четверых мёртвеньких сама родила, так на пятые роды бабку Нелюбу позвала. Она двойню мою принимала. Так не велела кормить сразу, бабка-то. Говорит, молозива эта вредная сначала в грудях течёт.

– Вот и неправду твоя Нелюба сказала. Молозиво – то самое, что ребёночку и нужно. Поэтому и кричали дочки твои, что голодные были. На-ко вот, корми, мамочка, сына. Богатырём он у тебя вырастет, мамкиной защитой.

Милада оставила мать с новорождённым ребёнком в бане, а сама вышла на воздух. Под дверьми топтался хозяин, ни жив ни мёртв от бледности, коленки дрожат, бородёнка трясётся.

– Радуйся! Сын у тебя! – сказала Милада.

– Живой?

– А то как же? Конечно, живой. И долго ещё жить будет, коль не приспите дитя. В люльку его, отдельно от себя спать укладывайте. Тогда и не придавите.

– Так орать будет, титьку просить.

– А ты сам подойди. От матери-то молоком пахнет, вот он и просится к ней. А сам и не всегда есть хочет. Просто скучает. Вот и плачет, маленький. Подойди, папаша, дай ребёночку водички попить, в сухое заверни. Он и дальше спать будет.

– Да как же?.. Я же мужик, руки вон к бороне привыкли, да к топору… Как я?..

– Как-как? Ка́ком! Ты же отец! Любишь жену свою?

– Люблю.

– Вот и хорошо. И сына люби. Всё по любви делайте. И будет вам счастье.

Бескорыстно, за кусок хлеба и миску похлёбки лечила Милада жителей деревень и селений от порчи и сглаза, от лихоманки и трясавицы, заговаривала зубную боль, болезни глаз и бесплодие, принимала роды у баб, помогала телиться коровам и жеребиться кобылам.

А с наступлением весны прощалась с хозяевами и снова отправлялась в путь.

Проходя полями, она не боялась говорить ни с мелкими пакостными полудницами, ни со злыми огромными ржаницами, убирала сотворённые ими заломы, поднимала сломанные стебли и радовалась, когда они вставали на место и прирастали к отчему корню. Не боялась ни житную бабу, ни житного деда. Приносила им угощение, разговаривала ласково. Но умела и пригрозить, если вздумают на поле пал учинить.

Знала, что есть и над ними управа – могущественный дух полей Колос. Пожурила его, что навёл такую кутерьму и распустил пакостников, подольстила сдобными пирогами да брагой хмельной, надавила на жалость. Спросила:

– Великий и могучий Колос, если допустишь ты гибель пшеницы и ржи, если все поля погорят, а люди вымрут от голода, над кем верховодить будешь? Ведь богатство твоё люди делают. Надеюсь на тебя и твою мудрость, великий Колос. Я буду приходить чаще, но пока меня нет, присматривать за полями будут полевые девицы. Не обижай их, великодушный Колос. Они ведь стерегут и приумножают – твоё богатство.

Ничего не ответил великий Колос, но наверняка призадумался.

Наведя порядок на поле, Милада с улыбкой приветила налетевшую стаю добрых девиц с птичьими телами и долго любовалась их танцами в красующейся ржи.

Деревни, которые она посещала, оставались после неё со здоровыми ребятишками, непьющими мужиками, дойными коровами, высокими стогами на лугах и богатыми урожаями на полях.

К древним свиткам и страшной книге с тёмными знаниями Милада не прибегала. Сжечь их не решалась, но охраняла пуще глаза, чтобы не попали в чужие руки, чтобы уберечь людей от первобытного зла. Так и носила с собой в холщовой суме, переходя от селения к селению.

* * *

Однажды на пути из одного села к другому набрела Милада в лесу на раненого охотника. Рядом валялись сломанные стрелы, окровавленный охотничий топор. Всюду видны следы кабаньих копыт. Видно, большое побоище случилось. Охотник лежал на тропинке, истерзанный клыками дикого кабана, истекал кровью и тихо стонал в беспамятстве. Дни и ночи не отходила от него Милада,