Если бы я была королевой. Дневник - Мария Башкирцева

Ну, я, по обыкновению, предаюсь безумному веселью… Все воскресенье провела в театре. Утром в «Гёте», это было довольно-таки уныло, а вечером в «Опера-комик».

Потом всю ночь мылась, писала, читала, валялась на полу, пила чай. Сейчас четверть шестого; выходит, что в мастерскую поеду рано, вечером буду клевать носом, а на другой день встану пораньше, и дело пойдет. Не думайте, что я обожаю развлечения: я сама у себя вызываю глубокое отвращение и непритворный ужас. Ну, все равно; зато Новый год я встретила оригинально, на полу, вместе с моими собаками…

И весь день работала.

Вторник, 14 января 1879 года

После бессонной ночи проспала до половины двенадцатого. Сегодня утром все три мэтра – Лефевр, Р[обер]-Флёри и Буланже – подвели итоги конкурса. Я приехала в мастерскую только в час и узнала превосходную новость. На сей раз в соревновании участвовали старшие, и едва я вошла, как услышала:

– Ну, мадемуазель Мари, идите, получайте медаль!

И впрямь – рисунок мой был булавкой прикреплен к стене, и на нем красовалось слово «премия». На сей раз я скорей готова была к тому, что мне камень на голову свалится, чем к такому сюрпризу.

– Это сделано мужской рукой, – сказали про мою работу. – Здесь есть нерв, схвачена природа.

– Говорил я тебе, – заметил Лефевру Робер-Флёри, – что она у нас бойкая девица.

– Вы получили медаль, мадемуазель, – сказал мне Жюлиан, – и это настоящий успех: жюри ничуть не колебалось.

Я распорядилась, чтобы принесли пунш, как принято внизу; мы пригласили Жюлиана. Меня поздравляли: многие ведь воображают, что честолюбие мое утолено и что теперь они от меня избавятся. На позапрошлом конкурсе Вик получила медаль, а теперь она на восьмом месте; но я ее утешаю, повторяя ей вполне справедливые слова Александра Дюма, которые в конечном счете совершенно исчерпывающим образом отражают положение дел: «Дурная пьеса не служит доказательством отсутствия таланта, между тем пьеса хорошая доказывает его наличие». Гений может написать дурную картину, но бездарность не может написать хорошую.

Среда, 29 января 1879 года

Весь день думаю о синем море, о белых парусах, о небе, полном света…

Вернувшись из мастерской, застаю дома Потехина. Этот старый гриб сообщает, что через неделю едет в Рим; в разговоре упоминает Катарбинского, моего учителя, и других… И я млею, представляя себе солнце, древние мраморы в зелени, руины, статуи, церкви. Кампанья! Пустыня – но я эту пустыню люблю. И, благодарение Богу, есть еще люди, которые обожают ее так же, как я. Божественное искусство, разлитое в воздухе; свет, о котором не могу вспомнить без слез ярости, – почему я здесь, а не там. Я знаю тамошних художников!

Есть три сорта людей. Первые любят все это, они художники, они не считают, будто Кампанья – ужасная пустыня, где зимой холодно, а летом невыносимо. Вторые, которые не понимают искусства и не чувствуют красоты, но не смеют в этом признаться, стараются походить на первых. Эти не внушают мне особой неприязни: они сознают свою наготу и желают ее прикрыть. Третьи такие же, как вторые, но не чувствуют своей ущербности. Их я ненавижу, потому что они все хулят и на всех наводят оцепенение. Сами ничего не чувствуют и не понимают, но уверяют, что все это глупости, и при всем честном народе коснеют в своей злобе, гадкие и отвратительные.

А здесь… здесь Париж.

Пятница, 21 февраля 1879 года

Ну вот я и в Ницце! Захотелось принять воздушную ванну, окунуться в солнечный свет и слушать шум волн. Вы любите море? Я от него без ума, забываю о нем только в Риме… временами.

Мы приехали с Полем… Нас принимали за супружескую чету, что меня крайне задевало. Мы поехали в отель «Парк», потому что наша вилла была сдана, старая наша вилла «Аква-Вива», где мы жили восемь лет назад. Восемь лет!

Дина, как всегда, вульгарна, и все очень по-мещански… это меня немного подкашивает, но зато ночь стоит прекрасная, удираю и до десяти вечера гуляю одна; брожу по берегу моря и пою под аккомпанемент волн.

Вокруг ни души, и до того хорошо, особенно после Парижа! Ох, Париж!

Суббота, 22 февраля 1879 года

Какая разница с Парижем! Здесь я просыпаюсь сама, окна всю ночь отворены. Живу в той комнате, где когда-то брала уроки у Бенса. Вижу солнце, как оно понемногу освещает деревья у пруда посреди сада, – все как тогда. В моей маленькой классной комнате те же обои, я их сама выбирала. Теперь ее, наверно, занимает какой-нибудь дикарь-англичанин… Я узнала эту комнатку только по обоям, потому что к ней пристроили коридор, который сбивает меня с толку.

Понедельник, 24 февраля 1879 года

Я счастлива, когда могу гулять одна. Волны неописуемо красивы. Перед концертом Патти я пошла их послушать. Накрапывал дождик, воздух был мягкий и свежий. Насыщенная синева неба и моря радует глаза. Я до того догулялась, что не заметила, что море смыло кусок мостков, и упала в воду, там был метр или два глубины.

Понедельник, 3 марта 1879 года

Уезжала вчера в полдень, погода стояла великолепная, и я чуть не заплакала настоящими слезами, покидая этот прелестный и несравненный край. Из моего окна видны сад, Английский бульвар, парижские щеголи и щеголихи. Из коридора я видела Французскую улицу, с ее ветхими итальянскими домишками, переулочками с такой живописной светотенью. И все-то меня здесь знают! Иду и слышу то и дело: «Это мадемуазель Мари». В свое время я здесь настрадалась из-за людей, а вот улицы и дома я люблю. Что ни говори, а это мои места. Но надо мною тяготеет рок – уезжать отовсюду. Мне теперь хотелось бы уехать из Парижа, в голове у меня сумятица, чувствую себя какой-то потерянной. Ничего больше не жду, ни на что не надеюсь. Я отчаялась, смирилась с судьбой. Все думаю, думаю, ищу выхода и, ничего не находя, испускаю вздохи, от которых делается еще тошнее. Ну а что бы вы делали на моем месте?

Ни проблеска! И потом… это звучит некрасиво и неприятно, но молодость моя прошла – та молодость, когда девушке положено танцевать и веселиться. Мне двадцать лет. С восемнадцати до двадцати – два года. И ужас в том, что каждый вечер я возвращаюсь к этой тетради и каждый вечер никаких перемен, только еще один день прошел. И вот, чтобы удержать слезы, я делаю глубокий вдох, как актрисы, изображающие великое волнение, и все это бессмысленно и сплошная тоска.

Среда, 5 марта 1879 года

С завтрашнего дня принимаюсь за работу. Даю себе еще год. Этот год буду работать еще усердней, чем прежде. Что толку отчаиваться? Да, но так говорят обычно те, кто уже начал исцеляться, а вот пока отчаяние еще тебя не отпускает… Что ж, мой ангел, отчаяние никакой пользы не принесет, и, раз уж все равно ничего не поделаешь, надо работать. Разочароваться я всегда успею. Раз уж приходится, в надежде на перемену участи, влачить эту жизнь, заполним ее чем-нибудь.