Кью - Лютер Блиссет

Целую руки Вашей Милости.

Q. Из Страсбурга, 10 января 1534 года.

Окрестности Мюнстера, Вестфалия, 13 января 1534 года

Я вскакиваю на ноги, услышав отдаленный грохот… В ушах звучат выстрелы пушек… Глаза сузились в щелки… Снова люди, бегущие по равнине.

Нет. Это всего лишь гром, преследующий нас в дороге уже много дней. Другое время, другой вид. Солома, вонючая и теплая: тепло животных — коров и людей, приведших меня сюда. И внезапный озноб — вырвавший меня из сна, прямо под носом у быка. Громадный круглый глаз наблюдает за мной: будничная жвачка уже снова во рту.

В окне — очень странный железный свет с низкого неба, затянутого облаками, а на улице — мороз, ожидающий храбрецов по дороге к городу.

Всего миг — и новая дрожь, пришедшая из памяти: волнующиеся животные больше знают о том, что ждет нас в пути. Я тщетно пытаюсь прогнать видения прошлого.

Третий раскат грома, и молния раскалывает горизонт. Гроза подошла довольно близко, и воробьи кричат от голода и безнадежности, потому что не могут улететь.

Нас раздавит… эта безграничная чернота по всему небу.

И кто знает, не будет ли таким его собственный конец: водоворот или потоп вместо землетрясения от пушечной канонады. Не думаю, что сумею пережить это снова, во второй раз.

И все же совсем не этот вопрос стоит задавать себе на рассвете на пустой — уже в течение двух дней — желудок и со столькими милями за спиной.

Этот четвертый… гораздо ближе. Он почти над нами. Удар, сотрясающий землю, и внезапный шум, эхом отражающийся в листве, — струи дождя с крыши.

Я смотрю на дорогу — она уже превратилась в сплошной канал грязи, сползающей с пологого холма: лишь двое безумцев могут путешествовать в такую погоду.

Двое таких, как мы.

Я слышу, как он храпит во тьме хлева, и тихо матерюсь.

Горизонт полностью затянут: города, скорее всего, уже больше нет.

— Ох, Ян… Ты никогда не думал, что таким и будет Судный день? Пойди посмотри на улицу — ужасающее зрелище. Невозможно поверить, что земля и небо могут вновь стать ничем, как было до них…

Хруст сминаемого сена: еще не полностью проснувшись, он выглядывает наружу, часто моргая.

— Что ты там бормочешь… Это всего лишь зима.

* * *

— Нам туда! Вниз!

Серый профиль, размытый ливнем, едва виден.

— Ты уверен?

— Он там.

— Откуда ты знаешь? Мы сбились с пути.

— Нам туда, говорю тебе. Я бывал там раньше.

Мы почти бежим.

Забираемся на гребень холма, и действительно он там, всего в паре миль, просто тучи скрыли его. Над городом нет дождя: тучи разорвались над колокольней — столп света нисходит с небес, окружая крепостную стену.

Вот так, только так я представлял небесный город…

— Говорю тебе, они запомнят этот день, брат, они запомнят, с чего все началось.

Глаза сияют, вода стекает у него с бороды и с кромки капюшона.

— Несомненно. Они запомнят день, когда апостолы великого Матиса прибыли к ним, чтобы принести надежду. С этого все и начнется.

Я чувствую: он готов взорваться. Распутный поборник истины, апостол-вымогатель побежден экстазом восторга оттого, что мы добрались сюда.

Он демонстративно отвешивает мне шутовской поклон, пропуская меня вперед, но его воодушевление вполне искренне.

— Добро пожаловать в Новый Иерусалим, брат Герт.

Его глаза смеются.

— Добро пожаловать и тебе, Ян Лейденский, и позаботься о том, чтобы тебя выслали отсюда.

Мы бросаемся бежать вниз по холму, поскальзываясь на мокрой траве, снова поднимаясь на ноги и хохоча, как пьяные.

Мюнстер, 13 января 1534 года

Латинское название, Монастериум, навевает мысли о мирном, удаленном от мира месте.

Мюнстер, напротив, должен быть окружен пламенем и железом, расплавленным в огне.

Девять ворот, через которые можно войти. Над каждыми из них — по три пушки: мощные стены, узкие проходы.

Четыре низкие массивные башни, обращенные на все стороны света, превращают город в неприступную крепость.

И все это вместе окружено стеной, по которой пройдут три человека плечом к плечу.

Во рву вода из рукава реки Аа, делящей город на две части.

Ров двойной: черная вода перед первой стеной крепости и черная вода за ней, ее пересекают мостики, ведущие ко второй стене, более низкой, с приземистыми башенками.

Неприступен…

* * *

— Братья и сестры, путники, которых мы ждали, уже здесь. Енох и Илия прошли весь мир и прибыли в Мюнстер, чтобы сообщить нам, что близок час, что дни богатых сочтены, а власть епископов будет навеки уничтожена. Сегодня мы уверены: нас ожидают свобода и справедливость. Справедливость для нас, братья и сестры, справедливость для каждого, кого держат в рабстве, кого принуждают работать за нищенскую плату, кто верит и видит дом Божий, загаженный иконами и статуями, и детей, которых купают в святой воде, как собак в тазах.

Вчера я спросил ребенка лет пяти, кем был Иисус. Знаете, что он ответил? Статуей. Именно это он и сказал: статуей. Для его детского разума Христос — не что иное, как идол, у которого родители заставляют его твердить молитвы перед сном! Для папистов это и есть вера! Вначале научиться почитать и подчиняться, а потом — понимать и верить! Какая же это может быть вера и какое это бесполезное мучение для детей! Но они хотят крестить их, да, братья, так как боятся, что без крещения на них не снизойдет Святой Дух. Акт веры становится вторичным: сознание омывается святой водой до того, как оно способно осознать, что такое грех. А значит, за их крещением скрываются самые страшные мерзости: извлечение прибыли из труда ближнего; накопление имущества, собственность на землю, которую вы обрабатываете, на станки, которые вы приводите в действие. Приверженцы старой веры не дают никому выбирать, как жить: они хотят, чтобы вы работали на них и были довольны верой, которую навязывают вам их ученейшие доктора. Их вера — вера обреченных, это вера, распространяемая среди нас Антихристом! Но мы, братья, хотим Спасения! Мы хотим свободы и справедливости для всех! Мы хотим свободно читать слово Божье и свободно выбирать тех, кто будет вещать нам с кафедр и представлять нас в магистрате! Кто в действительности решал судьбу города перед тем, как мы вышибли его под зад коленом? Епископ. И кто решает теперь? Богатые, знатные бюргеры, преданнейшие почитатели Лютера лишь потому, что его доктрина позволила им противостоять епископу! А вы, братья и сестры, те, кто дает жизнь этому городу, не можете вставить ни единого слова в их пространные рассуждения. Вы можете лишь беспрекословно повиноваться грязной брани того же Лютера из его княжеской берлоги. Его последователи приходят и говорят нам, что добрым христианам грех заниматься мирскими делами, они должны совершенствоваться в вере в одиночестве, молча терпеть насилие, потому что все мы — грешники, осужденные на искупление собственной вины.