Вирджиния Вулф: "моменты бытия" - Александр Ливергант
- Автор: Александр Ливергант
- Жанр: Историческая проза
- Дата выхода: 2018
- Страниц: 88
- Добавлено: 13.08.2023
Внимание! Аудиокнига может содержать контент только для совершеннолетних. Для несовершеннолетних прослушивание данного контента СТРОГО ЗАПРЕЩЕНО! Если в аудиокниге присутствует наличие пропаганды ЛГБТ и другого, запрещенного контента - просьба написать на почту pbn.book@gmail.com для удаления материала
Читать книгу "Вирджиния Вулф: "моменты бытия" - Александр Ливергант"
Исследуя прозу Тургенева[144], Вирджиния Вулф подробно останавливается на повышенном эмоциональном фоне его книг, на особенностях его философии и стиля:
«Тургенев обладает необыкновенной силой эмоционального воздействия: у него и луна, и люди, сидящие за самоваром, и голос, и цветы, и тепло сада – живут одним ослепительно прекрасным мгновением…» («Мимолетный взгляд на Тургенева»).
«Тургеневские романы под стать поздним зрелым плодам на старом-престаром дереве… Емкость его прозы, продуманный отбор каждой детали, любая из его книг плотна и насыщенна. Тургенев – экономнейший из писателей» («Силач без крепких кулаков»).
«Он обладает в огромной степени еще и редким даром пропорции, равновесия, дает нам… обобщенную и гармоничную картину мира… Слух Тургенева на чувство, несмотря на его огрехи рассказчика, поразительно верен… В его книгах “живет красота”, потому что он стремился писать самой сутью своего “Я” художника» («Романы Тургенева»).
Останавливается на его поэтике, на том, чем отличается проза Тургенева от прозы Достоевского. В дневнике Вирджинии мы находим подробный сравнительный анализ творческих подходов двух великих русских писателей. Сравнивая Тургенева с Достоевским, и не в пользу последнего, Вулф задумывается о таком важном для модернистской критики вопросе, как отношения писателя и читателя; идея авторской «опеки» над читателем, столь свойственной классической литературе, ей, как и Джойсу, Элиоту, Лоуренсу, претит:
«Т. писал и переписывал. Отделяя необходимое от не необходимого. Д. же говорил, что важно всё. Но Д. нельзя читать дважды… Как узнать, форма Д. лучше или хуже формы Т.?.. Идея Т. состоит в том, что писатель указывает на главное, а читатель домысливает остальное. Д. же снабжает читателя всей возможной помощью и всеми мыслимыми подсказками, недооценивает возможности читателя…» [145]
Нетрудно заметить, что здесь Вирджиния Вулф себе противоречит – причисляет Достоевского к «архаистам», тогда как в другом месте говорит о Достоевском как о «новаторе», освободившем литературу «от старой мелодии».
В своей главной чеховской статье «Чеховские вопросы» (1918) Вулф использует личные и притяжательные местоимения первого лица множественного числа: «Остается для нас загадкой», «он к нам ближе», «Чехов – наш единомышленник».
Ни к кому – ни к Толстому, ни к Достоевскому, ни к Тургеневу – писательница, при всей любви и уважении к ним, не «напрашивалась» в ученики, последователи. В случае же с Чеховым она прямо заявляет о прямой связи английского модернизма с русским классиком. Отмечает, чту непосредственно она позаимствовала у Чехова.
А позаимствовала – многое: неоднозначность, загадочность описываемых событий; банальный сюжет с подтекстом, который важнее текста; бездействие, которое важнее действия; нарочитое отсутствие героики: «В нем, как и в нас, нет ничего героического». А также – полное отсутствие жизнеутверждающих эмоций, мрачный, скорее даже серый, тусклый фон: «Он знает, что современная жизнь – грустная штука». И принципиальное нежелание давать ответы на вопросы, «которые ставит жизнь»; ощущение «неопределенности и неразрешимости» в финале.
Не вполне понятно, правда, где писательница увидела в финале чеховских рассказов «жирную точку»: «Жирная точка в конце рассказа совершенно не соответствует ощущению неопределенности и неразрешимости…» В рассказах и пьесах Чехова, равно как и в рассказах и романах самой Вирджинии Вулф, «жирных точек» не бывает.
Главное же – позаимствовала чеховскую атмосферу: «…странные оборванные фразы, такие зыбкие и одновременно в самую точку… Персонажи говорили откровенно и всегда неопределенно, будто думая вслух… мысли едва сцеплялись, высекая искру»[146].
Впечатление такое, будто Вирджиния Вулф рецензирует не Чехова, а самое себя.
В эссе «Малый Достоевский» и «Достоевский в Крэнфорде» Вулф нащупывает излюбленный прием писателя, который очень точно определяет как «взвинчивание действия». А также пытается разобраться в отношениях писателя с его героями:
«Каждый эпизод поставлен на грань – еще минута, и всё закончится или бредом, или исступленностью… Любая книга Достоевского оставляет впечатление необъятной перспективы…» («Малый Достоевский»)
«Мера его сочувствия своим героям такова, что его смех перерождается на наших глазах в свою противоположность. Из веселья он превращается в злую насмешку, от которой совсем не смешно». («Достоевский в Крэнфорде»)[147].
В рецензии на перевод Констанс Гарнетт «Вечного мужа», названной «Больше Достоевского», писательница не только находит точные слова для описания поэтики Достоевского, но и определяет, в чем состоит отличие русского писателя от английских; ее любимая тема:
«Достоевский единственный среди писателей обладает способностью реконструировать эти молниеносные и сложнейшие движения души, заново продумать всю цепочку мысли в ее нетерпении, когда она то пробивается на свет, то гаснет в темноте… Это обратный путь по сравнению с тем, каким чаще всего идут наши романисты. Они во всех, мельчайших подробностях воспроизводят всё наружное – особенности воспитания, героя, среду, одежду, авторитет у друзей, – но в его душевную смуту заглядывают крайне редко, да и то мельком… Пожалуй, слово “интуиция” точнее всего выражает гений Достоевского во всей его силе. Когда она им овладевает, для него нет тайн в глубинах темнейших душ – он читает любую, самую загадочную тайнопись»[148].
В другом месте Вулф определяет интуицию Достоевского еще точнее – как «мгновение прозрения». Это словосочетание, почерпнутое Вулф из стихотворения Томаса Гарди, – то же, в сущности, самое, что и ее собственное «моменты бытия».
В статьях о Чехове, Тургеневе, Толстом тоже могло бы, как и в эссе о Достоевском, фигурировать слово «больше». Больше читать русских – постоянный рефрен критического наследия Вирджинии Вулф.
«Книгой памяти» назвал, как мы помним, воспоминания о покойной жене сэр Лесли Стивен. С тем же успехом «книгой памяти» можно назвать и следующий роман Вирджинии Вулф – «На маяк». В книге, не случайно носившей в начале работы над ней название «Элегия», слышны элегические мотивы счастливого союза старших и младших Стивенов в Сент-Айвз.
