Запретная правда о русских. Два народа - Андрей Буровский

То есть получается – мы крайне плохо представляем себе духовную жизнь крестьянства…

В конце XIX – начале XX веков приходится спрашивать точно так же, как о разделах Польши в XVIII веке: а как оценивали крестьяне, вообще все русские туземцы поражение Российской империи в Крымской войне? Русско-турецкую войну 1878–1879 годов? Политику Победоносцева?

Известно, как популярны были среди крестьян реформы Столыпина. Но… простите, среди каких именно крестьян? Среди какого их количества? Известно, что из общины вышли примерно 25 % мужиков. Эти «народные русские европейцы» боготворили Столыпина и вешали в домах его портреты. Когда Столыпин приехал в Новороссийск, крестьяне выпрягли лошадей и на себе повезли своего кумира в гостиницу. Они до поздней ночи мешали Петру Аркадьевичу спать, он несколько раз выходил на балкон, и толпа встречала его ревом…

Все так – но был ли Петр Аркадьевич таким же кумиром и для 75 % крестьян, которые НЕ вышли из общины? Эти-то как его воспринимали и как о нем говорили?

Неизвестно…

Неизвестно потому, что и для XX века русскую историю пишут так, словно русские европейцы – и есть весь русский народ. Остальные как бы и не существуют.

По отношению к началу XX века мы изучаем уже историю не 1 %, а 20–25 %… Но ведь все равно – меньшинства.

Европейская версия русской истории

По-своему это логично: каждый новый слой русских европейцев присваивает себе сделанное прежним слоем или слоями – как часть своей собственной истории. Он гордится победами 1812 года, как своими победами, он чтит Ломоносова и Сумарокова как своих поэтов и ученых.

Граф Алексей Константинович Толстой пишет в приступе аристократического снобизма:

В других местах он в сатирических произведениях позволяет себе поминать «чиновников пятнадцатого класса» (несуществующего! что называется, «ниже пола»!) или писать про «триста зловонных подмастерий» [72. С. 492].

Но следующие поколения русских европейцев становятся на сторону не этих «трехсот зловонных подмастерий» или чиновника «пятнадцатого класса» – они с удовольствием учат стихи А.К. Толстого, в том числе и те, которые содержат самые уничижительные слова об их предках.

Так было всегда – и французы ведь «простили» римлянам завоевания галлов, стали учить историю Римской империи как историю своих предков… Но тут-то ассимиляция туземцев европейцами происходит внутри одного и того же народа!

Везде европейцы «в упор не видят» туземцев, не считают их в полной мере людьми, не замечают их представлений об окружающем, не изучают их истории. Так и в России – при том, что тут-то речь идет вовсе не о британцах и об англичанах, а о людях, которые сказали на русском языке свое первое «мама»!

В 1826 году по рукам начала ходить эпиграмма, которую упорно приписывали Пушкину:

Авторство эпиграммы не доказано… Но стиль, знаете ли, стиль… И еще: царь Салтан в «Сказке о царе Салтане» тоже «в гневе стал чудесить», – слово использовано то же самое. Сказка же появилась на свет в 1822 году – до эпиграммы. Поэтому в авторство Пушкина я верю.

Впрочем, если писал и не Александр Сергеевич, не менее важна мысль, выраженная в стихах. Простите, Александр Сергеевич, скольких «он» (то есть Николай I) сослал в Сибирь? 120? А повесил? Пятерых?

То есть в чем-то Вы правы, великий, по заслугам чтимый нами поэт… ведь туземцев не судили и не вешали, их расстреливали и прогоняли сквозь строй.

14 декабря на Сенатской площади стояли 3000 солдат под командой 30 офицеров-декабристов. Собравшуюся толпу оценивали по-разному – от 5 до 15 тысяч человек. В любом случае обывателей было намного больше, чем солдат. Солдаты плохо понимали, зачем и куда они пришли! Им приказывали кричать «Ура Константину!» – они кричали, выполняя приказ. Им приказывали кричать «Ура конституции!» – и они старательно кричали и это, а потом спрашивали:

– А кто такая Конституция?

– Жена Константина! – отвечали им более «сведущие», и все становилось понятно.

Днем солдаты (опять же – честно выполняя приказ) несколько раз отражали атаки верной правительству конницы. Убитых пока немного – то ли 7, то ли 12 человек. Как видите, этих погибших современники даже не удосужились посчитать – но в любом случае их было больше, чем повешенных после дворян.

Постепенно правительство подтянуло верные войска, и около пяти часов Николай I приказал разогнать собравшихся картечью – «дабы волнение не передалось черни». Солдат не стал делать первого залпа. «Свои, ваше благородие!» – крикнул он[11]. Офицер оттолкнул солдата, сам приложил пальник к пороховой дорожке. Грянул первый залп.

То ли более 80, то ли даже более 120 человек были убиты в день 14 декабря. Что же до простолюдинов, то число убитых занижалось в официальной версии. Есть свидетельства, что правительственные войска ДОБИВАЛИ раненых солдат и даже случайных свидетелей, попавших под удар картечи. Люди бежали через лед на Неве, и орудия Петропавловской крепости тоже выпалили несколько раз – по бегущим. Этих раненых на льду реки тоже добивали и сбрасывали в проруби: чтоб скрыть масштаб злодеяния.

Дворянин из них один, и это не декабрист, а защитник царского режима, генерал-губернатор Петербурга Милорадович: он подъехал к каре стоявших солдат и пытался заговорить с ними, склонить на сторону правительства. Герой 1812 года, Милорадович был широко известен в войсках, его слова могли изменить настроения солдат. Декабрист князь Оболенский штыком ранил Милорадовича, заставляя вернуться. Когда раненый Милорадович уже отъезжал прочь, другой декабрист, Павел Каховский (дворянин), убил его в спину из пистолета.

Милорадовича поминает в своих записках А. Герцен – как очень плохого человека, который «умер и хорошо сделал» [74. С. 441] – но ведь поминает!

Что же до всех остальных покойников, то о них русские европейцы не пишут ни прочувствованных стихов, ни критических заметок. Их вообще не замечают – как будто эти люди и не жили на свете!

Что до повешенных… Солдат судили военно-полевым судом, сразу же после восстания. Больше 1000 человек (из 3 тысяч участников – по большей части не понимавших, что вообще происходит) было прогнано сквозь строй: тысяча, пять тысяч, восемь тысяч ударов, и сослано в Сибирь. Умерло на плацу под ударами не менее 100 человек. По другим данным – сто пятьдесят. Очень может быть, что одни современники считали умерших и во время, и после порки шпицрутенами, а другие – только умерших во время, отсюда и разница в цифрах. Вообще же никто толком не посчитал этих солдат, не удосужился сохранить для истории их имена.