Тунка - Денис Владимирович Гербер

появились братские, возмущённо переговаривающиеся на своём.

– Опомнитесь, братья и сёстры! – прокричал Алексий, и волнение приутихло. – Вы что в праздник устраиваете? Не срамите себя перед ликом святого! Ничего страшного: как уронили, так и подняли.

Народ чуть расступился, и Алексий подошёл к скрючившемуся на земле Мисюре, помог ему подняться. Мисюра захлёбывался слезами и, словно в наказание, дёргал себя за рукав. Плакал он, очевидно, не из-за побоев, а от обиды на собственную непутевость.

– Ничего страшного! – успокаивал его и всех остальных пресвитер. – Прекращайте суеверия! Становитесь в порядок, крестный ход ещё не завершён.

Он вновь замахал кадильницей и громко запел акафист святителю: «Возбранный Чудотворче и изрядный угодниче Христов…»

Колонна понемногу выстроилась. Подожгли несколько потухших свечей. Икону теперь понесли Лаврентий с Иволгиным, а Мисюра пошёл рядом с приказчиком Черепановым, где его уже наверняка не тронули бы. Но общее настроение заметно омрачилось. Пресвитеру уже мало кто подпевал, люди всё больше шептались. Крестились скорее от испуга, нежели от торжества. Лишь ничего не ведающий о произошедшем звонарь продолжал бить в колокол.

Когда проходили в острог, сквозняком под проездной башней погасило пасхальный фонарь. То было странно, потому как свечи и лампады продолжили гореть. Фонарь подожгли, но на подходе к часовне огонь в нём снова угас. Диакон Павел оставил попытки его разжечь, с крестом в руках вошёл в часовню.

Икону вернули на стену. Шествующие поочерёдно заходили в часовню и кланялись Угоднику. Никодим тоже зашёл, покрестился на образ Богоматери, наскоро прочёл молитву о помощи в делах. На всякий случай кивнул переодетому в христианское облачение Белому старцу и вышел.

Обогнув часовню, он заглянул на звонницу. Колокол уже смолк, а на деревянном помосте сидел усталого вида мужик. Рубаха его взмокла, на плечи была накинута какая-то одёжка с обвязанными вокруг шеи рукавами. Звонарь был безбород, но щетина уже прилично выступила. Увидев священника, он сразу же вскочил и попросил благословения. Затем они вместе уселись на помост.

– Что-то там стряслось, батюшка? – спросил звонарь. Он произносил слова хрипло и натужно, будто поднимал при этом какую-то тяжесть.

– Почему так решил?

– Гляжу, люди какие-то испуганные. Шепчутся, не радуются. И крики, кажись, слыхал.

– Мисюра икону выронил, его за это побили чуть-чуть, – пояснил Никодим. – Диковаты люди и суеверны, во всём дурное видят. Как, скажи, величать тебя?

– Ефим.

– Давно пономаришь?

– С прошлого лета.

– При богослужении когда-нибудь помогал?

– Нет. Кадильницу и теплоту[17] однажды готовил.

– И подрясник носить не благословлён?

Ефим помотал головой, затем взял рукав накинутой на плечи одёжки и обтер им пот со лба.

– А чем до прошлого лета занимался? – спросил Никодим.

– При кабаке тут жил и работал. Живу и до сей поры.

– Где тут кабак? Слыхал, да не видел почему-то.

– Там редко кто бывает, вот и не видел. У самой дороги он стоит – постоялый двор с китайской резьбой на заплоте. Рядом моя изба.

– А держит кто?

– В откуп иркутский купец взял. Его люди там нынче и верховодят. Приказчик наш и староста, кажись, тоже в доле.

– Это понятно. Непонятно тока, кто по кабакам шастает. Неужели тутошние?

– Тутошние – редко. Да и проезжий – нечастый гость. В пору, когда торговые караваны ходили, многие душу отводили. А теперь кому?.. Цены ещё кусачие. Вино ведь с казённого каштака везти далеко, потому на месте варят. Государевы службы вроде и дозволяют это, но обязуют вдвое дороже казённого отпускать. А по праздникам – втрое. Так что пьяные доходы невелики.

– А сам ты чего же – из кабака да в пономари? Грехи замаливаешь?

Ефим замолчал ненадолго, затем тихонько сказал:

– Почти угадал. За упокой души чада моего усопшего Господа молю.

Иеромонах повернулся и осмотрел его. Лицо пономаря казалась квадратным из-за обвисших щёк. Глаза большие и водянистые.

– Ты отец Данилки Кобелева, что ли?

– Он самый, батюшка.

«Вот так раз! – удивился иеромонах. – Давно следовало его отыскать и поговорить, а тут сам является. Промысел Божий, не иначе».

– По поводу сынишки твоего и ради таких, как он, я и прибыл, – сказал он Ефиму. – Мне можно довериться. Расскажи, где ты чадо своё захоронил?

Звонарь с грустью оглядел снующих по ночному острогу людей. Многие толпились у входа в часовню, за углом.

– Хотел тут на погосте упокоить. Отец Алексий не дозволил. Обещал, что будет молиться за душу Данилки, но отпевать и памятовать не станет. И мне молиться велел… После одного попа подсказали, что удавленника отпоёт. Ну, я повёз тело сынишки туды. Отпели и захоронили при храме одном.

– Что за поп?

– Прости, не могу рассказать. Клятву дал.

– Много денег потребовали?

– Пять рублёв.

– Ого! Некоторые так серебряной полтиной обходились. – Никодим покачал головою. – Молись, Ефим. Если сынишка во исступлении ума себя живота лишил, то Господь простит. Кстати, слыхал я, будто Данил незадолго до смерти какие-то страсти рассказывал. Дескать, видал в лесу двух дерущихся и двух стоящих рядом иноземцев. Говорил он тебе такое?

– Говорил. Но я тогда зол на него был, не слушал почти.

– Где случилось это, он не сказал?

– Заплутал он, кажется. Сам точно не помнил.

– Ещё какие-нибудь подробности? Как иноземцы выглядели? Не мунгальцы часом?

– Может, и мунгальцы, кто знает. – Ефим замолчал, припоминая что-то, и продолжил: – Иноземцы эти переговаривались на своём, когда за дерущимися мужиками наблюдали. Слов Данилка, конечно, не понял, но один вроде бы обращался к другому по имени – называл его Мужаном.

Никодим ощутил пробегающий по спине холодок. Слышал он где-то это имя – Мужан. Только вот где?

– Как полагаешь, батюшка, на исступление ума это указывает? – спросил Ефим с надеждой.

– Похоже на то, – успокоил его Никодим, хотя сам уже считал иначе. – И после этого ты пономарить начал?

– О том, что Данилку за деньги отпели, я отцу Алексию на исповеди раскрыл. Он ответил, что и на мне грех большой – искупать нужно. Я упросил его дозволить при часовне помогать, а дальше – хоть в иноки… Сперва чадо отмолю, затем себя.

– Ну и правильно. Приглядывай только хорошенько, а то я недавно в часовню зашёл – огарки неубранные стоят. И грязновато как-то.

– Огарки не моя обязанность. Их Мисюра убирает. Должен убирать.

– Почему Мисюра?

– Он тут вечный помощник, при часовне – особенно, – усмехнулся Ефим. – Не слыхал разве, как он уха лишился?

– Откуда? Я тут без году неделя и мирским мало интересуюсь. Расскажи, если не трудно.

Звонарь поёжился и обнял себя за плечи.

– Мисюра, когда ещё с головою ладил, в дозорном отряде состоял. Ехали однажды с хлопцами и заметили увязшую в