Пылать мне ярко - Молли Эйткен

всего лишь маленький человечек – но он убил ее. Убил их всех.

– Она выглядела старой, – говорит он, быстро моргая. – Но желанной.

Он приоткрывает рот, будто все еще голоден. Потом снова переводит взгляд на огонь и выковыривает из зубов застрявший кусок курятины. К бульону он не притронулся.

– То есть, зло выглядит как желанная женщина, – подытоживаю я. – Как все просто. Странно, что я сам до этого не додумался.

– Вас монахини с толку сбивают. – Он вынимает изо рта еще один ошметок.

– А Петронилла?

– Сама натирала метлу Кителер и скакала на ней. Удовлетворяла себя, пока хозяйка у нее же на глазах совокуплялась с демонами. Но вы и сами все знаете. Раз следили за делом.

– Слово Петрониллы не считалось достоверным, но на нем выстроили все обвинение.

– Я там присутствовал от Божьего лица. Уж могу оценить ее ответы.

– Разве вы бы сами не признались в ереси под пытками?

Он качает головой, глядя на меня с каким-то удивлением.

– И еще, – продолжаю я, потому что остановиться уже не могу, – разве не все знали, что Петронилла ела хлеб из испорченного зерна? Тот самый, от которого сходят с ума и мучаются кошмарными видениями?

Ледред медленно встает. Краска сходит с его лица.

– Как думаете, она жива? – спрашиваю я.

Я стою перед ним. Семь долгих лет я ждала его.

– Что вы за человек такой? – Ледред проливает бульон, и тот растекается по полу. Он пятится к двери. Его маленькое жалкое личико сереет. Он трясет головой, глядит под ноги – нас разделяет всего шаг. Кошка теперь вьется подле меня.

Наконец он поднимает взгляд.

– Вы из Килкенни, – говорит он, хватаясь за дверь. Распахивает ее, пристально смотрит на меня, затем качает головой и проворно выходит в коридор.

Он пришел искать меня, как и все остальные, как все мужчины, которым я отказывала, как все мужчины, за которых я выходила замуж. Последние годы я пряталась и поджидала его. Но я не собиралась ни пытать его так, как он ее пытал, ни предавать огню, как поступил он, спалив ее живьем. Я не продумывала кару для него шаг за шагом, и теперь, хотя мне и хочется видеть, как он страдает, я не желаю уничтожать его своими руками.

– Я видел, как она горела, – говорит он. – Так красиво. Труд Божий вдохновляет. Горела и выкрикивала имя своей госпожи.

Его руки изящно сложены на животе.

– Лжешь, – говорю я. – Она кричала имена дочерей. Сара. Базилия.

У меня пылает лицо, словно я сидела слишком близко к огню.

Будь он мертвецом, его взгляд казался бы пустым, а улыбка – жуткой, но сейчас его глаза сияют, а улыбается он как человек, который разгадал клоунаду с самого начала. Как тот, кто с самого начала знал, кто я.

– А теперь уходи, маленький францисканец, – говорю я. – Здесь слишком много свободных молодых женщин. Только вообрази, что они могут с тобой сделать.

Деревья

Я выхожу из монастыря через боковой вход, отыскивая фонарем путь в предрассветной тьме. Он едва освещает морщинистую мерзлую землю под ногами. Я чувствую, как впереди к самому небу вздымается высокий лес. В ветвях трещит и ломается лед, меня держит фиолетовая темнота. Я ставлю фонарь на землю, сбрасываю рясу, кожаный пояс, подризник и туфли. Однажды в меня попала молния, и я горела. С тех пор на моей коже остались белые ветки шрамов. Я – редкость. Когда-то я пылала ярко-ярко, притягивая и поглощая всех – нарочно и невольно, – кто попадал в мое пламя.

Теперь я выдыхаю, окончательно остыв. Впервые в жизни мне некуда спешить и возвращаться. Я не оглядываюсь. Я делаю шаг в чащобу, открываю рот и рычу.

Дополнительные материалы

Петронилла

Рассказ

Слушай. Слушай меня. Не хочешь слушать мою историю? Так отрежь себе уши. Иди выпей море. А я буду говорить.

Я родилась в реке. Не помню ее названия. Потому и не могу к ней вернуться.

Я думаю, это было на рассвете. Моя мать сидела на корточках, где глубина больше, и позволяла воде толкать ее в живот в ритме схваток. Я думаю, вода показала ей, как войти в свою боль, как плыть в ней. Я думаю, она не плакала, как плакала я, когда рожала собственных детей.

Вот еще что помню. Прошли годы. Раннее утро, мы с мамой идем к реке, стираем замызганные коричневым нижние рубахи хозяина, потом раскладываем их на камнях сушиться. Мы не обязаны стирать именно в реке. Недалеко от дома есть колодец, но мама убедила его, что речная вода отстирывает лучше, и он сказал – да, да, как хочешь, маленькая леди.

Она раздевается до нижней рубахи. Я смотрю на нее – не так, как он всегда смотрит. Нет. Я смотрю с благоговением, желая, чтобы она вечно была со мной. Она даже не оборачивается, а потом ныряет.

Вот что произошло: она исчезла. Я страшно перепугалась. Я кричала, но что толку, когда человек под водой? Он все равно не слышит.

Она умерла от оспы через несколько месяцев, и я ушла от хозяина. Мне было девять зим. Я шла в Дублин под дождем.

А моя мать умирала так же, как я? Когда я умирала впервые, я существовала только внутри своей смерти, в ее жгучей боли, но я научилась отстраняться от нее, плыть по течению, погружаться в воспоминания о детском смехе и о влажном прикосновении его губ к моим.

В тот день, когда мы стирали туники, чтобы они выглядели как новые, она научила меня держаться на воде.

Наверное, я сперва барахталась как попало, но запомнила только, как поплыла.

Мой третий ребенок, Базилия, решила родиться, когда я плавала в реке. Я помню, как вяло шевелила ногами, как вода давила на живот и как мягко и долго тянулась схватка. Я забыла, откуда пришла. Я была водой.

– Петронилла!

Это хозяйка.

Я помню, что вода не хотела отпускать меня.

Сара, наверное, была в кухне. Нельзя оставлять дочь без присмотра, но я оставила.

Как же я сожалею. Я шла обратно в город, и боль терзала меня, словно в животе скребла раскаленная ложка. Боль жгла так, что мои слезы высыхали, не успев пролиться.

✣ ✣ ✣

Я вечно мерзну. У меня всегда мурашки. Все, кто спит рядом, каждый раз отмечают это.

– Твой муж умер? – спросила она, и я солгала. Не знаю, почему.

От