Воображаемый враг: Иноверцы в средневековой иконографии - Михаил Майзульс

München. Bayerische Staatsbibliothek. Cod. icon. 308. Fol. 2

Помимо фигур, заключенных в щит, на позднесредневековых гербах было много добавочных элементов. Один из главных – шлем, установленный на щите. Поверх шлема шел нашлемник (cimier, crest) – трехмерная конструкция в форме рогов, реальных или фантастических зверей, фигур или голов мавров и т. д. (I.2.39) На гербе Христа шлем венчает терновый венец, а из него поднимается благословляющая длань с крещатым нимбом. По одну сторону от нее торчит копье, которым римский сотник (предание закрепило за ним имя Лонгин) пробил бок казненного Христа, а справа – крест со знаменем, символизировавшим его победу над смертью и воскресение из мертвых.

I.2.39. Различные варианты нашлемников.

Гербовник аббата Ульриха Рёша. Гейдельберг. XV в.

St. Gallen. Stiftsbibliothek. Cod. Sang. 1084. P. 107

В другом, уже английском, гербовнике у Христа появляется не только герб, но и флаг (I.2.40). Спаситель изображен в облике воина, одетого в длинный «не сшитый» хитон (Ин. 19:23). На его шлеме стоит колонна для бичевания, а на ней сидит петух, напоминающий об отречении св. Петра. Слева закреплено копье, а справа – шест с губкой. В правой руке Христос держит щит, который разделен на четыре части. В них изображены пять ран (две на руках, две на ногах и одна на боку), которые он получил во время Распятия; три сосуда с благовониями, которые принесли жены-мироносицы, чтобы умастить его мертвое тело; две дубины, которыми его били; Иуда-предатель со своими 30 сребрениками. В левой руке Спаситель держит знамя, которое также разделено на четыре части: с фигурой иудея, который, издеваясь над узником, в него плюет; костями, в которые римские воины разыграли его ризу; рукой, выдернувшей клок его волос, и головой в короне – видимо, это Понтий Пилат. Хотя он был не государем, а римским прокуратором, в Средневековье его все равно – как повелителя местного масштаба – часто изображали в короне. Фигуры грешников вездесущи в христианском сакральном пространстве. На алтарных панелях, перед которыми служили мессу и к которым обращали молитвы, вместе с Христом и мучениками изображали их врагов и преследователей. Аналогично и на «гербах» Христа верующие видели не только орудия его истязаний, превратившиеся в символы триумфа над смертью, но и лица или руки его палачей.

I.2.40. Рэндл-Холмская книга. Последняя четверть XV в. (прорись).

London. British Library. Ms. Harley 2169. Fol. 67

Кто виновен в богоубийстве? На исходе Средневековья большинство католических богословов и проповедников ответило бы, что Христос был распят по наущению иудеев, а язычники-римляне шли на поводу у их злобы[261]. Многие страстны́е трактаты, которые подробнейшим образом описывали муки Христа, лишь в нескольких строках упомянутые в Евангелиях, приписывали иудеям роль инициаторов даже в тех истязаниях, которым в тексте Нового Завета Спасителя подвергали римляне[262].

Например, Лудольф Картузианец в «Жизни Христа» (ок. 1374 г.) подчеркивал, что Понтий Пилат не желал смерти Иисуса и отдал приказ о бичевании, надеясь на то, что страдания невиновного усмирят злобу иудеев и они откажутся от требования его казнить. По его словам, воины Пилата так жестоко издевались над Христом, поскольку иудеи их подкупили, дабы усилить страдания узника. Да и сотник Лонгин пронзил Христу бок копьем (Ин. 19:34), чтобы удовлетворить кровожадность евреев и показать им, что тот действительно умер. В тексте Лудольфа язычники представали как орудия в руках коварной Синагоги[263].

В Средние века тексты страстны́х трактатов, посвященные Страстям проповеди, постановки страстны́х мистерий и изображения страстны́х сцен на церковных стенах, алтарных панелях или на страницах рукописей были главными проводниками антиеврейских чувств. А иудеи, главные внутренние чужаки христианского мира, к позднему Средневековью превратились в своего рода архетип иноверия, моральной слепоты и этнической инаковости. Именно на них «отрабатывались» многие риторические и визуальные приемы, которые использовали при изобличении других иноверцев, а также еретиков.

В искусстве XII–XIII вв. палачи Христа – как и прочие персонажи Священной и мирской истории – почти всегда были одеты в костюмы или доспехи того времени, когда создавалось конкретное изображение. В следующие столетия и в итальянской, и в северной (французской, фламандской, немецкой) иконографии такой анахронизм не исчез, но к нему прибавились архаизация и экзотизация. Теперь многих собравшихся на Голгофе художники одевали в античные (как их себе представляли) или восточные одеяния.

На позднесредневековых изображениях Страстей можно нередко увидеть арабские, турецкие, персидские и даже монгольские головные уборы. Они указывали зрителю на то, что события разворачиваются не здесь и не сейчас, а далеко на Востоке и в далекие времена. Тюрбан соотносил древних истязателей Христа с современными врагами христианского мира – магометанами: сначала арабами (сарацинами), а в более поздние времена – турками (I.3.1)[264]. Некоторые тексты того же времени представляли иудеев и магометан как союзников по антихристианскому заговору. К примеру, в страстны́х мистериях иудеи (впрочем, как и римляне) могли обращаться с молитвами к богу Магомету[265].