Только нет зеленых чернил - Наталья Александровна Веселова

чертями…» Кроме нее, неблагодарной, жестокой дочери, и искренне горевавшего любимого внука Ильи, Стасину убитую мать хоронили – кремировать криминальные трупы, оказывается, запрещено законом – три-четыре вполне равнодушные не то приятельницы, не то просто сотрудницы редакций, откликнувшиеся на пост в соцсети с указанием времени похорон и, вероятно, мечтавшие о бесплатной попойке на поминках, и один неприметный, как шпион, мужчина лет шестидесяти – вероятно, дежурный любовник. «И убийца по совместительству. Пришел убедиться, что тело закопали», – подумала Стася, безуспешно борясь с душившим ее, как бандит в переулке, сухим тяжелым хохотом. Ее веселили не только крупные золотые буквы на постаменте соседнего гранитного креста, под которым похоронены были православные Черти, но и ожидаемое через полчаса удовольствие – искренне поблагодарить за соболезнования всех этих посторонних алчных людей и злорадно сообщить им, что поминки не планируются, пусть спасибо скажут, что похоронный автобус довезет их до метро на краю Москвы… А пока могилу закапывали и устанавливали на ней временный деревянный крест, Стася пыталась отвлечься, размышляя о том, как удачно ей удалось добыть деньги на похороны – не влезая в кредит, который она уже с омерзением предчувствовала. В квартиру матери, откуда изъяли ноутбук и все гаджеты, – наверно, в качестве «вещдоков», а значит, без отдачи, – хмурые опера пустили ее только на несколько минут, но больше Стася и сама не вынесла бы из-за эсхатологического смрада. Ошалело мечась по квартире с пропитанным духами ковидным респиратором на лице, она сначала в ностальгическом помрачении схватила с полки крошечный пластиковый альбомчик со старыми черно-белыми фотографиями, а потом все-таки сумела обнаружить нетронутую пластиковую карту во внутреннем кармане материнского летнего пальто. Подойдя на ватных ногах в комнате к осиротевшему письменному столу, знающей рукой слегка отодвинула на стене перед ним раму с невразумительной репродукцией Дали, и – бинго! – на обоях оказались написанные в столбик трижды по четыре цифры, которые и удалось тайком сфотографировать. Альбомчик и карту забрать разрешили равнодушным кивком, про цифры она дальновидно рассказывать не стала. Мать не изменила давней традиции прятать ПИН-коды от всего, что их имело, прямо на стенах за картинами, – и в этом случае честно сработала вторая комбинация, подарившая доступ к карте, на которой хватило денег как раз на скромные похороны, все билеты Петербург – Москва и обратно, да еще и осталось немножко на оплату коммунальных счетов, накопившихся в почтовом ящике… Пожалуй, это был первый раз в Стасиной жизни, когда мать не нанесла ей удара в спину – мягкого и не смертельного, но болезненного и ощутимо сокращающего жизнь, как любила, умела и делала всякий раз, как представлялась такая возможность.

Правда, один был жестче других. Перестаралась мамочка. Не устроила бы такой демарш – может, сейчас жива была бы. Даже скорей всего. Чего нельзя с уверенностью сказать о ней, Стасе… В автобусе, который вез их от Ново-Хованского кладбища не до метро «Теплый стан», как остальных – надувшихся от обиды теток, а до небольшого отеля рядом с опустевшим маминым домом в Черкизово, она не хотела, а вспомнила. Пришло все-таки это всегда старательно отгоняемое, особенно неприятное воспоминание о матери, поскольку то был не очередной дурной, эгоистичный поступок запутавшейся в своих чувствах женщины, а словно нечто заведомо нечеловеческое, сознательно и цинично пущенное в дело…

В тот сияющий день, когда Стася с новорожденным ребенком на руках появилась в материнском доме в качестве классической блудной дочери, «принесшей в подоле», ей почудилось, что жизнь, только что так свински плюнувшая ей в лицо, неожиданно передумала добивать ее. Мама умилилась над щечками, пяточками и попкой и проявила несвойственную ухватистость и расторопность в уходе за младенцем, в тот же день лишившимся главного – материнского молока, разом и навсегда пропавшего у Стаси от переживаний, хотя потом многие врачи на полном серьезе пытались доказать ей, что такого не бывает. Стася, успешно покормившая сына единственный раз после роддома, перед тем как положить в коляску и покинуть несостоявшегося мужа и отца, приехав в родной дом, обнаружила, что грудь ее пуста и легка, как девичья, а голодное дитя между тем оскорбленно взывало к справедливости. Молочная смесь в бутылке с соской оказалась к его услугам не более чем через четверть часа – ровно столько потребовалось юной сорокадвухлетней бабуле, чтобы, мгновенно оценив ужас и растерянность падающей с ног дочери, долететь до супермаркета на первом этаже их дома, выбрать и купить там именно то, что требовалось в данный момент, ошпарить соску кипятком и грамотно, словно каждый день только этим и занималась, сунуть в алчущий ротик внука. Еще через полчаса, сытый, отрыгнувший, ловко вымытый, упакованный в памперс и перепеленатый, Илюша уже сладко спал в кресле, Стася лежала без сил и в прострации на своей кровати – как была, в джинсах и расстегнутой на груди кофточке, а бабушка договаривалась по телефону о немедленной доставке из магазина лучшей детской кроватки и диктовала кому-то длинный список совершенно необходимых вещей. «Слава богу… – сквозь наваливающийся тяжелыми пластами дремучий сон успела подумать Стася. – Все оказалось не так страшно… Я-то, дрянь, плохо о маме думала… А она – вон какая… Не даст нам с сыночком пропасть…»

И мама не дала. Ей бы такое и в голову не пришло. Потому что с появлением в ее доме маленького, родного по крови человечка в ней проснулся ранее не реализованный материнский инстинкт, которому, вероятно, с рождением Стаси просто не настало еще время, – зато теперь он невозбранно торжествовал, попирая все другие утратившие цену и значимость чувства. Взыгравший на четверть века позже, чем требовалось, этот прекрасный спасительный инстинкт приобрел у нее чудовищные, гиперболизированные формы. И Стасина мать ненормально, почти непристойно упивалась нежданно свалившимся с неба мнимым материнством – так долго голодавший человек, дорвавшийся до еды, если не остановить его вовремя, будет есть, пока не умрет; вот только молодая бабушка умирать не собиралась, планируя вечное наслаждение. С первых дней она стала воспринимать Стасю не как мать своего внука, а как бесплатную няню позднего сына, которого желала сохранить для себя одной, раз и навсегда устранив дочь как конкурентку за его привязанность.

Лет через пять Стася чувствовала себя мухой в янтаре – застрявшей на миллионы лет безо всякой надежды. Ее золотая мама – все кругом так и говорили: «У тебя золотая мать, ты молиться на нее должна!» – без сожаления почти бросила работу, чтобы заниматься внуком, которого, пока он не пошел в четыре года в детский сад, фактически не спускала с рук, зорким любующимся взглядом провожала каждое его