Великая тушинская зга - Иван Иванович Охлобыстин

это напоминало столовую, но какого-то особого типа. Скорее всего, судя по униформе сотрудников, военного. Сотрудники что-то жарили, варили и сортировали.

Серёжа рассматривал светящийся стенд на стене с нарисованными на нём бутербродами и ценой на них.

— Сто семьдесят рублей! — наконец он решился поделиться с друзьями.

— Сто семьдесят рублей что? — не поняла Репина.

— За один бутерброд, — кивнул на стенд мальчик.

— Чего так дорого? — возмутился Борька. — Мой папа в месяц меньше получает.

— Может, шутка? — предположила Хольда.

— У меня только сорок копеек, — порывшись в карманах, заявил Серёжа.

Тут в автомобиле опустилось окно, и оттуда выглянул Гарик Собакин.

— Чё, ребя? Жрать, небось, охота, а денег нет? — хитро прищурившись, спросил он.

Дети почти синхронно кивнули.

— Держите, — щедро поделился с ними тысячной купюрой Собакин и печально добавил: — Помяните «Доброй колой», завтра на Донбасс уезжаю. Душно мне здесь!

Хольда забрала у него купюру и повернулась к друзьям с немым вопросом. Все молча одобрили и пошли внутрь необычной столовой. Внутри, словно сговорившись, ребята молчали как рыбы. Хольда подошла к кассе, протянула купюру, указательным пальцем показала на висящий у кассы рисунок с бутербродами и показала улыбчивой барышне в униформе четыре пальца. Та понятливо кивнула, забрала деньги, отсчитала сдачу и спросила: «Здесь или с собой?»

— С собой, — уже вслух сказала девочка.

— А мороженое ещё можно? — попросила за ней Ксюша.

— Я бы тоже не отказался, — признался Борька.

Серёжа ничего не сказал, постеснялся, но за него решила Хольда.

— И ещё четыре мороженых! — передала она продавщице.

Из здания они вышли с двумя бумажными пакетами в руках. Быстро добрались до ближайшей лавки у дома, из которого вышли, и принялись есть.

— Обалдеть! — восхищался Борька, откусывая очередной кусок.

— В жизни такой вкуснятины не пробовала! — вторила ему Репина, поедая мороженое. — Вкуснее, чем в ГУМе.

— Так-то оно так… — согласилась Принцесса. — Но больно необычно. Видели, что там почти у всех белые антенны в ушах? И Собакин будто год без просуху бухал. Очень опухший.

— Согласен, — поддержал её Серёжа. — Налицо нарушение пространственно-временного континуума.

— Чего? — не понял Борька.

— Мы в другом мире, — пояснил приятель. — Я такое уже в кино видел. Там парень тоже так попал. Потерял сознание, глаза открыл — и он уже в другом мире. Его потом чуть инопланетянин не сожрал.

— Это, скорее всего, кагэбэшный секретный проект, и мы им мешаем, — предположила Хольда, шагнув к подъезду. — Валить надо! И рассказывать об этом никому нельзя. Лучше потом ещё раз сюда придём.

Шли они довольно долго. Плюс ко всему фонарик стал работать с перебоями, и ориентироваться в темноте стало сложнее.

— Мы правильно идём? — то и дело интересовались у Борьки друзья.

— Кажись, да, если новых коридоров не появилось или они не плавали, — отвечал тот.

— Что значит — не плавали? — спросила Репина. — Коридоры не живые, плавать не умеют.

— Как сказать! Дядя Брунке рассказывал, что они могут, — поделился Пророк. — Так перед войной было. Менты одного блатного выслеживали, мелом стены пометили, а когда по следам за ним пошли, то мела на стенах не было. Точнее, был, но на других. Короче: муть, но двигаются. Может из-за Ямы. Она тут рядом.

— Это где зга? — уточнил Серёжа.

— Там, — подтвердила Ксюша.

Впереди блеснули огоньки. Дети ускорили шаг и вышли в какое-то огромное помещение, где свет фонарика даже до потолка не добивал. По мере приближения к огонькам стали слышны голоса. Один мужской, другой женский.

— Не ври мне, Барсуков! — сердито звучал последний. — Мы вместе считали. Должно было хватить на всё и ещё остаться.

— Марина Юрьевна, вы меня не слышите! — ответствовал мужской. — Не могу я в таких количествах золотые монеты сдавать, да ещё по нормальной цене. Всё только ломом. Ещё и приходится их молотком плющить.

Как мне Брунке советовал. Вещи антикварные. Могут дополнительно органы заинтересоваться. По всем областным ломбардам таскаюсь неделями. В Смоленске и Рязани меня наверняка уже в лицо запомнили.

— Ты, Барсуков, прапорщик, тебе веры нет! — явно сомневалась женщина. — Золота я тебе, конечно, ещё дам, но мы в конце месяца вместе где-нибудь сядем и всё на бумаге рассчитаем.

— Сколько угодно, сколько угодно! — тяжело вздыхал невидимый прапорщик.

— Вот ещё, — изменилась в голосе столь же невидимая Марина Юрьевна. — Ты там у себя наверху попа рыжего не видел? Мне нашептали, что ползает где-то рядом, гад. Вынюхивает.

— Давайте так! — возмутился Барсуков. — Сто раз уже договаривались — никакой религии, только деловые отношения! Не надо так на русское духовенство.

— Чёрт с тобой, Барсуков! — согласилась женщина, но хитро добавила: — Значит, тебе про Сталина неинтересно?

— Про Сталина очень интересно! — теперь уже у мужчины изменился голос. — Неужели узнала?

— А попа видел? — настаивала Марина Юрьевна.

— Видел, — в конце концов признался тот. — Заходил ко мне на склад с командиром части. Всю проволоку забрали. Для теплицы в монастыре, кажется. Я на стрельбы списал. Ну так давай про Сталина. У вас он?

— Что значит — у вас? — язвительно откликнулась Марина Юрьевна. — Я вот сама себе хозяйка.

— Простите! Не хотел обидеть! — тут же раскаялся Барсуков, но продолжил любопытствовать: — Но всё-таки?!

— Нет, — ответила женщина, — и там его нет. Мается между.

— Чего же сразу мается? Может быть, путешествует?! — не согласился с такой формулировкой вопроса прапорщик.

— Это на твоё усмотрение. Пора мне, — отчего-то заторопилась Марина Юрьевна. — Ещё раз — сорок лопат, двенадцать тележек. Тысяча досок. К четвергу.

— Будет, будет! — уверил её мужчина и сам заспешил. — Мне тоже пора. Скоро большое мероприятие. В космос корабль запускаем.

— Не сидится вам на месте! Д©запускаетесь! — уходя прочь, хохотнула женщина.

Дети слушали их разговор, скрытые окружающим мраком, боясь каким-нибудь звуком выдать себя. Говорящие находились довольно далеко. Иногда были видны только некоторые фрагменты силуэтов, подсвеченные пламенем свечей в их руках. Но слышно было прекрасно. Звуки голосов отражались от высокого потолка и траслировались равномерно по всей площади, отчего складывалось ощущение, что говорили совсем рядом.

Когда же звуки шагов прапорщика и Марины Юрьевны окончательно растворились вдали, первым подал голос Борька.

— Это, кажись, сама чёрная княжна Марина была! — сообщил он.

— Кто это? — заинтересовался Серёжа. — Как мою маму зовут — Марина Юрьевна.

— Как кто? — удивилась Репина. — Марина Мнишек. Люди говорили, что она до сих пор в этих местах ползает. Чёрную книгу ищет.

— Не дурите парню голову, — усовестила их комсорг. — При чём здесь чёрная княжна? Это прапор чего-то «налево» толкает. Расхищает, гад, социалистическое имущество!

Хотя голос, конечно, у княжны похож. Слышала его во сне. — И она дёрнула Борьку за рукав. — А ты понял, что прапор про космос говорил?

— Конечно, — ответил