История чтения - Альберто Мангель

Поскольку эти книги были дешевле, чем манускрипты, особенно иллюстрированные, и поскольку в случае повреждения или утери экземпляра книги появилась возможность приобрести точно такой же, в глазах новых читателей они стали скорее не символами богатства, а символами интеллектуальной аристократии и важнейшими инструментами для обучения. Книготорговцы и книгоиздатели и во времена Древнего Рима, и в раннем Средневековье считали книги товаром, но стоимость и бытование этого товара создавали у читателей ощущение привилегированности, владения чем-то уникальным. Благодаря изобретению Гуттенберга впервые в истории сотни читателей получили возможность обладать идентичными экземплярами одной и той же книги, и (до тех пор, пока читатель не делал на страницах личных пометок, создавая тем самым историю конкретного тома) книга, которую читали в Мадриде, ничем не отличалась от книги, которую читали в Монпелье. Предприятие Альда было таким успешным, что вскоре у него появились подражатели по всей Европе: во Франции это были Грифиус в Лионе, а также Колин и Робер Эстьен в Париже, в Голландии Плантен в Антверпене и Эльзевир в Лейдене, Гааге, Утрехте и Амстердаме. Когда в 1515 году Альд умер, гуманисты, прибывшие на его похороны, выставили вокруг гроба книги, которые он с такой любовью печатал, словно ученый почетный караул.

Пример Альда и его последователей установил стандарты книгопечатания в Европе более чем на сто лет. Но на протяжении следующих нескольких столетий читательский спрос снова изменился. Многочисленные издания книг всех мастей сделали выбор слишком большим; конкуренция между издателями, до сих пор приводившая только к выпуску более совершенных книг и росту общественного интереса к ним, вызвала необходимость появления книг особого качества. К середине XVI века читатель уже мог выбирать из более восьми миллионов печатных книг, «возможно, больше, чем все писцы Европы создали с момента основания Константинополя в 330 году»[289]. Разумеется, эти перемены не были внезапными и повсеместными, но в целом начиная с конца XVI века «книгоиздатели и книготорговцы уже не покровительствовали миру печатного слова, а хотели издавать книги, которые будут хорошо продаваться. Самые богатые издательства сколотили состояния за счет публикации книг с гарантированным рынком сбыта репринтных изданий бестселлеров прошлого, традиционных религиозных томов и, прежде всего, работ отцов Церкви»[290]. Другие работали преимущественно с образовательными учреждениями, выпуская глоссарии, учебники грамматики и буквари.

Буквари, использовавшиеся с XVI по XX столетие, обычно первыми попадали в руки ученика. Немногие книги дожили до наших дней. Такой букварь представлял собой тонкую доску из дерева, обычно дуба, примерно двадцать пять сантиметров в длину и пятнадцать в ширину, к которой был прикреплен лист бумаги с напечатанным алфавитом, а иногда также с девятью цифрами и текстом «Отче наш». У доски была рукоятка, а спереди ее покрывали прозрачной роговой пластиной, чтобы предохранить от грязи; доску и пластину скрепляли вместе тонкой латунной рамкой. Английский садовник и сомнительный поэт Уильям Шенстон описывает эти буквари в своей «Сельской учительнице» такими словами:

Похожие книги, называвшиеся «молитвенные доски», использовали в XVIII и XIX веках в Нигерии для изучения Корана. Их делали из полированного дерева, с рукояткой наверху; текст печатали на листках бумаги, прикреплявшихся прямо к доске[292].

Книги, которые можно сунуть в карман; книги удобной формы; книги, которые можно читать в любом месте; книги, которые не покажутся странными за пределами библиотеки или монастыря, – все эти книги выходили в самых разных видах. В XVII веке бродячие торговцы продавали маленькие брошюры и сборники баллад (описанные в «Зимней сказке» как «песни любой длины, для мужчин и для женщин»)[293], впоследствии эти книги получили название chap-books[294]. Наибольшей популярностью пользовался формат октаво, поскольку из одного листа получался буклет из шестнадцати страниц. В XVIII веке, возможно, потому, что читатели требовали более полного рассказа о событиях, описанных в балладах и сказках, – листы стали складывать двенадцать раз, и появились буклеты, состоящие из двадцати четырех страниц[295]. Классическая серия в этом формате, выпускавшаяся голландским издательством Эльзевира, была так популярна среди не самых обеспеченных читателей, что граф Честерфилд однажды снобистски заметил: «Если у вас в кармане лежит классика от Эльзевира, никогда не показывайте этого и не упоминайте об этом»[296].

Карманные издания в бумажной обложке, которые мы знаем сегодня, появились гораздо позже. В Викторианскую эпоху, когда в Англии возникли Ассоциация книгоиздателей, Ассоциация книготорговцев, первые коммерческие агентства, «Содружество сочинителей», система гонораров и однотомные новые романы по шесть шиллингов, родились и серии карманных книг[297]. Тем не менее книги большого формата продолжали загромождать полки.

В XIX веке публиковалось столько крупноформатных книг, что Гюстав Доре даже нарисовал карикатуру, на которой бедняга клерк в Национальной библиотеке Парижа пытается сдвинуть с места один из этих огромных томов. Для переплетов начали использовать ткань вместо дорогой кожи (первым это сделал английский издатель Пикеринг в серии «Бриллиантовая классика» в 1822 году), а поскольку на ткани можно было печатать, вскоре на ней появились рекламные объявления. Объект, который теперь попадал в руки читателю, – популярный роман или учебник в удобном формате октаво, в обложке из синей ткани, иногда защищенной еще и бумажной суперобложкой, на которой тоже иногда печатали рекламу, – сильно отличался от переплетенных сафьяном томов прошлого века. Книга стала менее аристократичной, менее запретной, менее величественной. Она давала читателю некое изящество среднего класса, была экономичной и тем не менее привлекательной – стиль, который дизайнер Уильям Моррис превратил в популярную индустрию и который неизбежно в случае с Моррисом стал новым видом роскоши: стиль, базирующийся на красоте и удобстве повседневных вещей. (На самом деле Моррис создал свою идеальную книгу по образу одного из томов Альда.) В новых книгах, которых с нетерпением ждал читатель XIX века, мерилом качества служила не исключительность, но сочетание красоты и трезвой практичности. Частные библиотеки появились уже и в съемных комнатах, и в домах, имеющих общую стену; и книги в этих библиотеках соответствовали обстановке.