Кью - Лютер Блиссет

* * *

Голова лежит на чем-то сухом, должно быть, я связан, нет, шевелю рукой, ноги не слушаются… стопа… конечности словно весят по центнеру каждая.

Я не связан. Слова и обещания остались в голове, изо рта течет слюна и падает что-то твердое — выбитый зуб.

Открываю глаза — что-то льется на щеки. К лицу прикасается влажное полотенце.

— Я уж думал, ты не выдюжишь. Но, судя по твоей коллекции шрамов, тебе не раз приходилось бывать в передрягах.

Голос спокойный, с местным акцентом. Размытая тень напротив большого окна.

Сплевываю сгустки слюны и запекшейся крови.

— Дерьмо…

Тень приближается.

— М-да.

— Как я сюда попал?

Мой голос звучит глухо и нелепо.

— На руках. Тебя принесли сюда этим утром. Считают, что любой враг испанцев — друг Антверпена. Поэтому ты и жив. И поэтому ты здесь.

— Где это — здесь?

Позыв к рвоте, но я сдерживаю его.

— Там, куда ни испанцы, ни шпики никогда не придут.

Пытаюсь придать себе сидячее положение.

— А почему? — Голова валится на грудь, но я, с трудом, снова поднимаю ее.

— Потому что здесь живут люди, у которых есть деньги. Или скажу иначе: те, кто живут здесь, делают деньги. А это большая разница, поверь мне.

Он протягивает мне кувшин с водой и ставит тазик под ноги. Я выливаю полкувшина себе на голову, глотаю воду и сплевываю. Язык распух и прокушен в нескольких местах.

Пробую рассмотреть собеседника. Он тощий, лет сорока, седые виски, живые глаза.

Он протягивает мне тряпицу, которой я вытираю лицо.

— Это твой дом?

— Мой и всех тех, у кого случаются неприятности. — Он показывает на окно. — Я сидел здесь, на крыше, и все видел. В кои-то веки испанцам надавали по шее.

Он пожимает мне руку:

— Я Лодевик Пруйстинк, кровельщик, но братья зовут меня Элои. А ты?

— Со мной покончено — все пошло прахом, и ты можешь называть меня как хочешь.

— Тот, у кого нет имени, должен иметь их не меньше сотни, — необычная улыбка, — и историю, которую стоит послушать.

— Кто тебе сказал, что я горю желанием кому-нибудь ее рассказывать?

Он смеется и кивает:

— Если все, что у тебя есть, то тряпье, которое на тебе надето, ты можешь получить от меня деньги в обмен на интересную историю.

— Хочешь выбросить деньги на ветер?

— Ну нет, напротив. Я хочу выгодно вложить их.

Я перестаю понимать его. Какого черта я все это болтаю?

— Ты, должно быть, страшно богат.

— На данный момент я тот, кто обработал твои раны и вытащил тебя из дерьма.

Мы сидим молча, в то время как я пытаюсь хоть как-то заставить слушаться свои мышцы.

Вечер спустился на крыши — я провалялся без сознания целый день.

— Я собирался уплыть на корабле…

— Да, Филипп мне говорил.

Я и забыл о хромом.

— … и исчезнуть навсегда. Эти края — не слишком безопасное место. Богатые везде прекрасно помнят тех, кто имел их дочерей и драгоценности. И потом, ради бога…

Я лежу неподвижно, как убитый молнией, слишком истощенный, чтобы собраться с мыслями и понять, что говорю и что делаю.

Его смелый и серьезный взгляд останавливается на мне.

— Сегодня Элои Пруйстинк спас зад меченосца. Воистину неисповедимы пути Господни!

Я молчу. Пытаюсь прочитать угрозу в его голосе, но слышу лишь иронию. Он показывает на мое предплечье, где вплоть до сегодняшнего утра повязка скрывала клеймо.

Сожженная плоть горит — это ощущение трудно вынести.

— Око и меч. Я знал одного, который отрезал себе руку, чтобы избежать эшафота. Говорят, Батенбург ел сердца своих жертв. Это правда?

Пока я молчу, пытаясь выгадать время, чтобы хотя бы понять, куда он ведет.

— Фантазия народа не знает границ. — Он поднимает тряпицу, накрывающую корзину со съестным. — Тут кое-что из еды. Постарайся восстановить силы, иначе тебе никогда не выбраться из этой постели.

Он собирается уйти.

— Я видел, как отлетела его голова. Он кричал «свобода» перед тем, как его казнили.

Голос дрожит — я очень слаб.

Он медленно поворачивается на стуле — взгляд его решителен.

— Апокалипсис так и не наступил. И зачем было убивать всех этих людей?

Я падаю, как пустой мешок, — я так устал, что едва дышу. Его шаги слышатся все дальше и дальше за дверью.

Это большой дом. Два громадных этажа с комнатами, выходящими в широкие коридоры. Полуобнаженные дети бегают вверх-вниз по ступенькам, какие-то женщины готовят еду в больших котлах на кухне, полной даров Господних. Кто-то приветствует меня кивком и улыбкой, не отрываясь от работы. Все они выглядят умиротворенными и спокойными, словно счастливы здесь все вместе. Длинный стол, покрытый серебристой скатертью, вытянулся в самом большом зале; в камине горит березовое полено.

Я испытываю то же ощущение, какое иногда бывает во сне перед тем, как ты внезапно просыпаешься: понимаешь, что видишь сон, и хочешь узнать, что скрывается за следующей дверью, досмотреть его до конца.

Антверпен, 23 апреля 1538 года

Вдруг из комнаты вдали до меня доносится его голос:

— Эй, ты решил наконец-то встать?

Элои режет большущий кусок мяса прямо на мраморном столе.

— Как раз вовремя, чтобы поесть с нами. Ну, иди, иди, давай сюда руку.

Он протягивает мне большую кухонную вилку:

— Держи крепче, вот так.

Он режет мясо тонкими ломтиками и раскладывает их на блюдо с серебряными гербами на кромке.

Краем глаза он замечает сконфуженное выражение моего лица.

— Держу пари, тебе интересно, куда тебя занесло.

Губы склеились, я не могу выдавить из себя хотя бы слово — отвечаю мычанием.

— Дом предоставлен в наше распоряжение Мейером ван Хове, рыботорговцем и моим хорошим другом. Ты встретишься с ним, когда он вернется, возмолсно. Все, что ты видишь здесь, принадлежало ему.

— Принадлежало?

Он улыбается:

— Теперь это принадлежит всем и никому.

— Ты хочешь сказать: все для всех.

— Именно так.

Две девчушки идут по комнате, напевая детскую песенку, в которой я не понимаю ни слова.