Цветочки Александра Меня - Юрий Пастернак

Во время крещения отец Александр накрыл меня висевшим у киота белым накрахмаленным платом. Я переживала до такой степени, что слов отца Александра не слышала. Ничего больше не помню, даже миропомазания… На груди непрерывно то холодил, то обогревал меня крест на серебряной цепочке. Мы храним его дома, боясь потерять. На нём прикосновения рук нашего отца.

Мария Водинская

Однажды в Новой Деревне, после службы, в кабинете отца Александра я наливала ему чай и случайно налила его в чашку, из которой он раньше пил кофе. Отец выпил чай, ничего не сказав. Чай был полон кофейной гущи. Я обнаружила это потом, когда стала мыть чашки…[29]

Ирина Вышеславская

Однажды, когда я приехала в очередной раз в Новую Деревню, отец Александр сказал мне, что домик закрыт по распоряжению КГБ, общение с прихожанами разрешено только на исповеди, и у многих наших общих знакомых, его духовных чад, неприятности.

Мы стояли на крыльце. Я слушала эти грустные сообщения и растерянно смотрела вокруг, не зная, что теперь делать. А отец Александр между тем говорил: «Видите дом напротив? Оттуда сейчас смотрят на нас, возможно, фотографируют. И в Коктебеле, оказывается, чуть не за каждым кустом сидели, целый фильм сняли. Я вам советую некоторое время не ездить ко мне, но и бояться ничего не надо. В конце концов, неприятности в КГБ – это норма жизни для порядочного человека в России. Даже стыдно прожить без этого». И он весело рассмеялся.

Ольга Ерохина

Изредка я посещаю один дом, где отец Александр бывал часто. Там за стеклом книжного шкафа его летящим почерком записка: «В 16:00 настойчиво постучитесь ко мне». Хозяйка рассказала мне историю этой записки. Она ждала разговора у его кабинета, где кто-то очень долго сидел и не выходил. Вдруг распахивается дверь, отец Александр протягивает ей эту бумажку, и дверь снова закрывается. Выждав до 16:00, она стучит в дверь, отец говорит посетителю: «Ну вот, мне пора…» Случай комический, но как по-иному читается сегодня его: «…настойчиво постучитесь ко мне», как обнадёживающе звучит.

Марина Журинская

Ожидая очереди на разговор с отцом Александром, несколько человек коротали время, перелистывая старый церковный календарь, и позволили себе посмеяться над фотографиями епископата. К счастью, в это время батюшка проходил мимо. Завладев календарём, он стал говорить, указывая на тот или иной снимок: «Он был крупнейшим знатоком современной музыки и состоял в личной переписке с Онеггером, а этот – при жизни его обвиняли в сотрудничестве с властями, а потом спохватились, что ни один из храмов его епархии не был закрыт».

Монахиня Клер (Латур)

В тот вечер была встреча с молодёжью в маленьком домике около церкви, и отец Александр меня туда пригласил. Помню, он плотно закрыл все двери в доме, где собралось человек шесть: православные, протестанты, католики. Отец Александр говорил о любви и единстве между людьми разных убеждений, мы молились вместе. Тут я познакомилась с Сандром Ригой[15].

Отец Александр приглашал меня, когда это было возможно, но если чувствовал опасность, то говорил «нет». Он не хотел, чтобы я кого-нибудь скомпрометировала, и я тоже этого не хотела. Я ему полностью доверяла и была на этот счёт спокойна. Каждая встреча с ним имела для меня большое значение. Когда я ждала в комнате рядом с его кабинетом, я чувствовала себя немножко его духовной дочерью.

Зоя Масленикова

В батюшкином кабинетике я рассказала о том, как руководят в Лавре Наташей Г.

– Увы, сейчас стремительно развивается неомракобесие, – отвечал батюшка. – Мне всё это слишком хорошо знакомо. Это самый лёгкий путь. При этом можно прекрасно жить в миру, строить карьеру, хоть академиком стать. Важно одно: вернувшись с работы, почитать Добротолюбие и молитвенное правило подольше, ходить в церковь, поститься – и человек квит с Богом и миром. До мира и его состояния ему дела нет.

– Они говорят: спасись сам, и тогда тысячи вокруг спасутся, – вставила я.

– Как они не понимают, что это неотрывно, что ни на каком этапе нельзя ни дня, ни часа спасаться одному!

Олег Степурко

Однажды в дни гонений на отца Александра «контора» подослала провокатора, который в роли неофита должен был попросить у отца Александра какую-нибудь книгу, и, если бы она оказалась «тамиздатовской», это можно было бы ему инкриминировать. Но у отца Александра везде были почитатели (в том числе и в «конторе»), и его предупредили о провокаторе. Отец Александр дал ему почитать номер ЖМП («Журнал Московской Патриархии»). Когда тот через некоторое время пришёл вернуть журнал, то чувствовал себя крайне скованным и не знал, как себя вести и что говорить. Отец Александр пришёл ему на помощь: когда тот заметил, что в домике много мух, отец Александр предложил ему их перебить и дал брошюру Белова и Шилкина «Диверсия без динамита»[16]. Невозможно было удержаться от смеха, когда отец Александр с таким юмором и неповторимой интонацией рассказывал, как засланный товарищ, необычайно воодушевлённый, носился с атеистической брошюрой по комнате и остервенело бил крылатых врагов.

Андрей Тавров (Суздальцев)

Как-то я зашёл в домик при церкви, где батюшка принимал посетителей. В комнатке находился молодой человек, с которым отец Александр нас познакомил. А.С. – потомок старинного рода, обладающий безупречно правильной речью и отменными манерами, собирался ехать в Оптину пустынь, которую совсем недавно передали Церкви. До этого там был то ли техникум, то ли ремонтные мастерские, сейчас не помню. Этот мальчик стоял и рассказывал отцу Александру о своём недавнем посещении какого-то монастыря и восторгался иконами, пением, архитектурой. Он говорил вдохновенно, и было видно, что он жил этим, что его особенно радовало, что все эти замечательные приметы христианского искусства продолжают жить в богослужении, что они для него имеют особый и дорогой сердцу смысл.

Отец Александр внимательно слушал, а когда А.С. закончил, подошёл к окну и показал на скромный деревянный крест на куполе новодеревенской церкви. «Пока есть это, всё остальное приложится, – сказал он. – Если мы не утратим Крест, символ жертвенной любви Христа, мы ничего не утратим. Всё остальное будет расти и развиваться вокруг этого главного – и пение, и библиотеки, и иконы, и архитектура. Но если утратить основной смысл, то всё остальное будет ни к чему».

Наталья Трауберг

Я помню, в 75-м году я сидела у него в комнатке и говорила: «Отец, не могу!» У меня была такая проблема, что уезжали мои близкие друзья один за другим, одна семья за другой. А я уехать не могла, потому что я понимала, что просто убью своих родных тем, что они расстанутся с внуками. И тем, что папа, который был космополитом, который всю жизнь пропахал при советской власти и когда-то при ней даже стал не первым, но хоть каким-то полуторным учеником, а потом сверзился оттуда, – это будет для него так страшно, что он просто умрёт, не сможет жить от страха, что у него уехала дочка. И он станет изгоем, а он бы этого не вынес. Он и так им был отчасти, а так стал бы совсем изгоем.