Лу Саломе - Леонид Нисман

«Сегодня часами путешествовали подземными ходами (не выше человека среднего роста и шириной в плечи) мимо келий, где в святом блаженстве одиноко жили святые и чародеи. Сейчас в каждой келье стоит открытый серебряный гроб. И тот, кто жил здесь тысячу лет тому назад, лежит, обёрнутый в дорогую ткань, — нетленный. Непрестанно наплывает из темноты толпа паломников со всех концов света. Это святейший монастырь всей империи. В наших руках горящие свечи. Мы прошли все эти подземелья раз вдвоём и раз с народом».

Проходя мимо келий соборных старцев, они заговорили о легендарном Несторе-летописце, который в лаврских стенах создавал свою «Повесть…». Не исключено, что в этом разговоре и зародилось у Рильке решение перевести «Слово о полку Игореве». Год спустя этот замысел был осуществлён, и с тех пор рилькевский перевод по праву считается лучшей из немецких версий этого шедевра.

17 июня они плавали на пароходе «Могучий» до Канева, где посетили могилу Шевченко. Лу и Райнер читали «Кобзаря» в русском переводе. Днепровские пейзажи настроили Рильке на философский лад:

«Эти курганы, могилы минувших поколений, словно застывшая волна протянулись вдоль степи. И в этой стране, где могилы являются горами, люди стали пропастями — глубокими, тёмными, молчаливыми.

Лу.

Райнер.

Слова их — только шаткие мостики над их бытием. Изредка поднимаются чёрные птицы над могилами. Изредка ниспадают на людей этих дикие песни, чтоб исчезнуть в них, как исчезают птицы в небесах. Во всех направлениях — бесконечность».

И тем не менее их отчуждение нарастало. Во время волжского плавания взаимное напряжение зависло в воздухе и стало буквально осязаемым и зримым.

Стремясь преодолеть и взорвать это отчуждение, Лу пытается прибегнуть к их общему языку — поэзии. Она перенимает и варьирует манеру любовных посланий Райнера, адресованных ей.

Несомненно, самым знаменитым из написанных Райнером Рильке любовных признаний Лу Саломе является стихотворение, которое без всякого преувеличения можно назвать «Гимн любви»:

И вот, как бы в ответ, Лу пишет стихотворение «Волга». Стихотворение состоит всего из восьми строчек, но сколько же в нём смысла!

Оно названо именем реки, но, на самом деле, обращено не к реке, а к конкретному человеку, Райнеру Рильке. Лу говорит о своём отношении к нему, об их настоящем и будущем.

Первое четверостишье этого стихотворения обращение Лу, скорее, не к реке, а непосредственно к Райнеру.

Во втором четверостишье, в первых двух его строчках, Лу обращается, вроде бы, к Волге, но тем не менее в двух последних строчках река снова ассоциируется с Райнером.

Как прозрачно в этих стихах сквозит ритм рилькевского послания к ней самой!

И из этой переклички вырастает причудливая идентификация Лу с Волгой, которая ей самой начинает казаться символом и продолжением её женской сущности.

В своих воспоминаниях «С Райнером» Лу довольно подробно описывает события и детали их путешествия, с весёлой теплотой рисует их «избу-стоянку», но при этом умалчивает, как она пожелала уединиться и перебралась в пустую каморку на солому, чем весьма удивила хозяйку.

Рильке, так легко поддающийся депрессии, принял это как дурное предзнаменование для их любви. После этой первой ночи Лу втайне отметила в дневнике: «Заноза под ногтём и в нервах». И дальше: «Ничего не хочу приукрашать. Обхватив голову руками, я тогда часто пыталась понять саму себя».

Выгнал их из этой деревушки страшный ливень, превративший всю околицу в непроходимое болото.

Этот ливень Рильке потом увековечит в своей «Книге образов»:

Не успевают они вернуться в Петербург (26 июля), как Лу, уже на следующий день, оставляет Рильке одного и уезжает к брату в Финляндию, в их летнюю семейную резиденцию в Ронгасе. И хотя Райнер, поселившись в гостеприимных покоях пансионата «Централь», ежедневно работает в библиотеке, встречается с литераторами и художниками, он чувствует себя как брошенный на произвол судьбы ребёнок. Четвёртого августа он пишет ей об уже уничтожен-ном «отвратительнейшем письме», которое ему продиктовали тоска и молчание Лу, добавляя: «Возвращайся поскорее! Ты не представляешь, как долго могут тянуться дни в Петербурге…» Однако она не вернулась сразу же после его горячего призыва: возмущённая, она смяла и бросила в печку его «детское» письмо. Лишь 22 августа они, временно примирённые, выехали в Берлин.