Открытие природы - Андреа Вульф

На следующий день путешественники встали ни свет ни заря, чтобы продолжить путь. Иногда под боком у них разверзались пропасти глубиной в несколько сотен футов, а тропа, по которой они опасливо ступали, бывала ужасно узкой, так что бесценные приборы и коллекции в тюках, навьюченных на мулов, болтались над бездной{470}. Такие моменты были особенно напряженными для Хосе, отвечавшего за барометр – самый важный инструмент, которым Гумбольдт определял высоту гор. Барометр представлял собой длинный деревянный шест со стеклянной колбой с ртутью. Гумбольдт придумал ящик-футляр для этого особого походного барометра, но стекло все равно легко могло разбиться. Прибор обошелся ему в 12 талеров, но к концу пятилетней экспедиции его цена выросла до 800 талеров, как подсчитал Гумбольдт, приплюсовав к уплаченной сумме деньги, которые он платил людям, заботившимся о безопасности прибора в путешествии по Южной Америке{471}.

Из нескольких его барометров остался цел только этот. Предпоследний разбился за несколько недель до этого, по пути из Картахены на Магдалену. Тогда Гумбольдт так расстроился, что рухнул наземь посреди маленькой городской площади. Лежа там на спине и глядя в небо, в несусветной дали от Европы и от европейских мастеров, делающих инструменты, он заявил: «Везет тем, кто путешествует без бьющихся приборов!»{472} Он не представлял, как измерять и сравнивать горы мира без этих бесценных предметов.

Когда они наконец приехали в начале января 1802 г. в Кито, преодолев 1300 миль, через девять месяцев после отбытия из Картахены, они получили новости, что сообщения о капитане Бодене были ошибочными{473}. В конце концов Боден не поплыл в Австралию через Южную Америку, а вместо этого направился к мысу Доброй Надежды в Южной Африке и оттуда через Индийский океан. Любой другой от такой новости пришел бы в отчаяние, но не Гумбольдт. Он рассудил, что теперь, по крайней мере, нет нужды спешить в Лиму, что дало им время подняться на все вулканы, которые ему хотелось обследовать.

Вулканы интересовали Гумбольдта по двум причинам. Прежде всего, он хотел проверить, «работают» ли они автономно или связаны друг с другом под землей. Если это были не просто местные явления, а группы или кластеры, протянувшиеся на огромные расстояния, то между ними могла существовать связь через земную кору. Вторая причина интереса Гумбольдта к вулканам заключалась в том, что их изучение могло подсказать ответ на вопрос, как возникла Земля.

Вид на Кито, базу Гумбольдта на протяжении нескольких месяцев

К концу XVIII в. ученые начали догадываться, что Земля старше, чем написано в Библии, но между ними не было согласия в том, как она образовалась. Так называемые нептунисты считали, что главной силой выступала вода, в которой путем осаждения медленно образовывались горы, минералы и геологические объекты, постепенно выступившие из первобытного океана. Другие, «вулканисты», доказывали, что начало всему было положено катастрофами, вроде вулканических извержений. Маятник продолжал раскачиваться между двумя этими концепциями. Одна из проблем европейских ученых состояла в том, что их познания ограничивались двумя действующими вулканами Европы – итальянскими Этной и Везувием. Теперь Гумбольдту представилась возможность обследовать больше вулканов, чем кому-либо до него. Они влекли его так неудержимо потому, что он видел в них ключ к пониманию феномена возникновения Земли; Гёте позже пошутил в письме, в котором рекомендовал Гумбольдту свою знакомую: «Поскольку вы принадлежите к натуралистам, считающим, что все создано вулканами, я посылаю вам женщину-вулкан, все сжигающую и испепеляющую»{474}.

Коль скоро его план примкнуть к экспедиции Бодена не удался, Гумбольдт решил использовать Кито как свою новую базу для систематических восхождений на все доступные вулканы, как бы опасно это ни было. Он был так занят, что в светских кругах Кито не знали, что подумать. Он был хорош собой и привлек внимание сразу нескольких молодых незамужних женщин, но «никогда не оставался дольше необходимого» на ужинах и на светских увеселениях, как свидетельствовала Роза Монтуфар, дочь губернатора провинции и прославленная красавица{475}. Она сетовала, что Гумбольдт, похоже, предпочитал лес и горы обществу привлекательных женщин.

Ирония заключалась в том, что компаньоном Гумбольдта стал брат Розы, Карлос Монтуфар. Гумбольдт так и остался неженатым (собственно, однажды он написал, что женатый человек – «пропащий»{476}), и, возможно, вообще не вступал в интимную связь с женщинами. Друзьям-мужчинам он писал письма с признаниями в «неумирающей», «пылкой» любви{477}. В те времена для мужчин не было необычным признаваться в страстных чувствах при платонических дружеских отношениях. «Я был привязан к вам будто железными цепями», – говорил Гумбольдт одному другу{478}; расставшись с другим, он проплакал много часов{479}. «Мои планы подчинены вашим, – писал он одному из своих друзей. – Вы можете приказывать мне, как ребенку, и встретите послушание и ни одного ворчливого слова»{480}. Впрочем, отношения Гумбольдта с Бонпланом были совсем иными. «Бонплан – славный малый, – писал он накануне отплытия из Испании, – но все последние шесть месяцев он оставляет меня совершенно холодным, иными словами, мои отношения с ним остаются сугубо в сфере науки»{481}. Современники обращали внимание на «отсутствие у Гумбольдта истинной любви к женщинам»{482}, об этом писали и в газетных статьях{483}. Каролина фон Гумбольдт говорила, что «на Александра не может сильно повлиять что-то исходящее не от мужчины»{484}. Спустя 25 лет после кончины ученого немецкий поэт Теодор Фонтане сетовал на то, что в недавно прочитанной им биографии Гумбольдта ни слова не говорится о его «сексуальных отклонениях»{485}.