Экзерсис на середине - Мила Сович

Прыгает гнедой, взвивается на дыбы, и взброшены ружья, без команды, но воедино — подвысь, и раскалывает площадь, как выстрел:

— Ура, Милорадович!

В ярком солнце, невидимый, вьется пороховой дымок.

Последним усилием зажимая рану в боку, он роняет поводья, бросая гнедого вперед, на уставленный штык Оболенского.

Сотни пуль. Пятьдесят штыковых без царапин. Непростительная удача — он всегда возвращался.

По примятому серому снегу пятном яркого цвета — дорожка крови.

Экзерсис завершен.

Но все кончится несколько позже.

Опустеет, затихнет площадь у бронзовой прозелени Медного всадника, развеется после залпов пороховая гарь, успокоится Нева, и затянет полыньи свежий прозрачный лед. Похоронные команды соберут тела, вновь липкий снег выбелит мостовые, и стемнеет — быстро и сразу, как всегда зимой в Петербурге.

Плывет под луной в мерзлом небе кораблик на шпиле Адмиралтейства.

Среди теплой гостиной Катя лежит на полу, обнимая себя под колени, и загнанно дышит.

Все кончено. Прошел этот страшный, серо-черный, кровавый день, воцарилась на улицах испуганная тишина, разве что изредка с треском подков пролетает верховой фельдъегерь, да в отдалении кто-то заунывно воет — то ли баба, а то ли собака…

Час назад здесь еще было людно, и Катя стояла на полупальцах и выделывала батманы и позы, пока остальные слушали, затаив дыхание, господина Майкова, что добрался все-таки до Милорадовича, умиравшего в казармах Конной гвардии, и выхлопотал себе персональную пенсию от императора Николая…

Теперь в гостиной мертвая тишина, и все пусто. Убежала кухарка — не иначе, погреть уши чужими новостями. Ушел приятель Петруша Каратыгин, сочувственно посмотрев на прощание, как Катя стоит в равновесии и будто бы слушает боль усталых ног. Ушла Азаревичева, соседка снизу, так и не уговорив Катю спуститься к ней, чтобы скоротать время вместе. Ушел, отрыдавшись, господин Майков, теперь уже бывший директор театров.

Катя долго лежит посреди гостиной, а когда собирается с силами встать, за окном разливается серый петербургский рассвет, и самое время бежать на ежеутренний класс…

Для балетных так проходят годы и годы.

***

У Театрального училища, у черного хода, бьют копытами лошади, роняют пену в истоптанный снег. Катя машет кучеру казенной кареты. До Александро-Невской лавры далеко, на улице слякоть, но по скользким мостовым мимо мерзлых каналов старательно меряют путь легкие ножки, внутри ботиков перевитые лентами танцевальных туфель. Огоньки свечей золотятся в полумраке Духовской церкви, мерцают на иконах бриллианты окладов, тонко вьется дымок и пахнет ладаном, но Катя идет вперед, как танцует, каждый шаг — на четверти стопы, в равновесии…

Вернувшись домой, она спросит кофе. И быть может, даже повторит немного урок, выйдя на середину или опершись заместо станка на высокую спинку старого кресла…

Ярким пятном среди деревянной могильной плиты остается ворох цветов.