Овидий-роман - Егор Зернов

разноцветного света мелькают по углам в кубе сцены. Сцена в виде куба, такой большой каменный, стеклянный или зеркальный куб. В центре сцены стоит Медея, Колхидская царевна. Ее жесты неконтролируемо меняются, она то поднимает руки, то опускает, тянет их перед собой и наоборот. Она развернута спиной к зрителям, перед ней стоит камера на штативе, камера, развернутая таким образом к лицу Медеи и лицам зрителей, транслирует изображение на фон. Так вот, темнота, говорю я, такая она сильная, нет, я не все сказала. Дело в том, что на камере установлен постоянный белый свет, экран из света, поэтому для зрителя, когда тот на меня смотрит, он выглядит как контровой, но камера видит это как чистый поток света в лицо, будто это какая-то светская вечеринка, где ходит фотограф и встроенной вспышкой слепит гостей. Но это не вечеринка, это даже не вечер, это глубокая ночь, это раннее утро – разницы нет, главное – тут очень темно, темно так, что нельзя увидеть невооруженным глазом своего соседа-зрителя. Но неужели в театр или в кинотеатр все еще ходят люди с невооруженным глазом? Берегите ваши драгоценные глаза, ваши глаза-колечки с камешками, ваши глаза-жемчужинки, ваши позолоченные мерцалочки, защищайтесь, вооружайте ваши глаза, вступайте в гонку. Представьте, зал полон, ряды сидений ломятся от веса, но все ослепли! Так глупо, так плоско, очевидно, но никто не видит! Каждое прикосновение к этим людям, собранным в одном месте, будет иметь ошеломительный эффект: голос говорит, ЧТО БУДЕТ С ТВОИМ ТЕЛОМ КОГДА Я ПРИКОСНУСЬ К ТЕБЕ, и зрителя, ничего не видящего, действительно кто-то касается! Вооружайте свои глаза. Разлука, отчуждение – вот моя главная тема, вот моя красная нить, которую никто не осмелится перерезать, а если все же осмелится, то ладно! Ничего! Это только сыграет мне в плюс, это как умереть дважды, это как расслоение смерти на два плана, а то и больше – перерезать красную нить отчуждения. Все «Героиды», пресловутая «Наука любви», «Метаморфозы» – это средства выстраивания границ. Зацикленный взрыв касания Медеи до лица Ясона, замедленный взрыв касания Ясона до лица Медеи. Все это складывается, склеивается в тело разлуки – опустевшее мертвое тело, спрятанное в подвале, я захожу туда, холодная сырость обнимает мои непокрытые руки, волоски на руках приклеиваются к предплечьям. Я дышу глубже, это запах – чего? – мокрого цемента, канализационных отходов, что-то сладкое, кислое, красное, как сгнивший арбуз, весь в карамели своего забродившего сока, блестит и переливается от глухого света, что проник в подвал с моим появлением. Может быть, плод чернеет – это разрушенная голова, кипяченый мозг, разваренный, лоскуты, тряпье. Самое страшное – арбузная скорлупа оказывается мягче кожи, оказывается хрупкой для касания. В этом сладковатом и застоявшемся запахе летят насекомые, мухи собираются на лице и составляют собой целую шубу, крепкую живую маску. Там, в самом центре я вижу тело разлуки – опустевшее мертвое тело, представляющее собой особый вид свежей раны: ты чувствуешь боль и смотришь на нее оголтелыми глазами, потом забываешь о боли, но все думаешь, интересуешься, как там моя рана, как она себя чувствует. Ты возвращаешь свои выпученные глаза в место ранения, снова смотришь на рану, и это продолжается еще очень долго. Тело разлуки, тело отчуждения – опустевшее мертвое тело, давно забытое и похороненное, тебе нужно на него взглянуть, ты хочешь узнать, как оно там, осунулось ли его лицо, оголился ли его череп, пожрали ли его черви. Я смотрю на опустевшее тело разлуки, мухи летают повсюду, что-то постоянно рождается в этом ужасном сладком запахе, в этом сыром холоде. Я подхожу к мертвому телу разлуки, касаюсь его обветренной, промокшей одежды, шарю по карманам пиджака, набитым ворочающимися опарышами. Я тупо смотрю на это тело, не зная, что с ним делать, как с ним жить, и начинаю бессмысленно подражать ему: ловлю опарыша губами и говорю ему, взлети, говорю, от моего вдохновенного дыхания, вдыхания, выдыхания, стань мухой бабочки, стань бабочкой мухи, стань куклой, клац-клац, клюп-клюп, куколкой, поклюй мне лицо, опарыш, изъятый из кармана мертвого тела разлуки. Я люблю тебя, я убью тебя, это любовь, это всегда убовь. Тогда опарыш срывается с моих синих от холода губ, у него не вырастают крылья, он не расцветает, но превращается в куколку, такой белый паутинчатый комок, он взлетает, будто это дешевая компьютерная графика, курсор медленно передвигается по экрану.

Свет над камерой, которая меня снимает, начинает мерцать как мощная вспышка, заливая все острым светом так, что камера не выдерживает таких резких скачков белого с черным, и лицо оказывается как бы выжженным – без отличительных черт, видны только отверстия: рот, глазницы, ноздри.

Я беру побольше червей в свои руки, загребаю их из карманов мертвого тела разлуки, они соединяются в виде цепочки, цепляясь своими округлыми ртами за ноги соседей. Я беру тот расколоченный арбуз, до сухого остатка выжимаю его кашу, тряпье, лоскуты, обрывки, мух, подвальную сырость. Я раздеваю труп разлуки, его нога – это соседняя комната, в которой ты должен или должна быть, но тебя там нет, что там происходит? Первосцена / твое зачатие / измена / кровная месть? Эту комнату можно помыслить как прозрачный кристалл, куб, набитый черным дымом до предела, видно только, как кувыркаются кудри дыма, посмотри же туда невооруженными глазами, постучись, постучись еще раз. Пальцы трупа – наверное, Рим, что в них застрял, тупики и перекрестки. Руки – это необходимый отсутствующий голос, за отсутствие которого можно ухватиться своими руками, он повторяет одни и те же слова, вроде ЗА ТВОИМ ЭКРАНОМ НАБЛЮДАЮТ или ОНО ПОЛЗЕТ ПОЛЗЕТ ПОЛЗЕТ. Живот трупа – это целый Ясон, со своими руками и ногами, со своим кораблем. Голова трупа – это сгоревший прямо на колеснице поэт, это я, Публий Овидий Назон. Именно я беру побольше червей в свои руки, арбузную кашу, тряпье, лоскуты, обрывки, искусственное мертвое тело разлуки, из всего этого я строю себе головный убор, от тяжести которого у меня ломается шея, я строю головной убор, настолько невообразимый, что экран, транслирующий мое изображение, выгорает, из цифровой камеры густым потоком течет кровь, свет захлебывается своим последним танцем, меня никто не видит, теперь я – вся из себя, я – сама в себе, моя частная собственность, неразделимая и неприкосновенная, я – это свинцовый купол, который покрывает мое желание.

Второе действие смерть Ясона

Монохромная картинка, по всему кадру рассыпается и бежит зерно, царапины, все подряд. Сильный световой контраст изображения,