Обычай страны - Эдит Уортон

– Милая моя бедняжка! Разумеется, давай отправимся туда, где вся твоя одежда окажется подходящей. Она слишком красива, чтобы не учитывать ее в наших жизненных планах.

Ундина поджала губы.

– Знаю, тебе все равно, как я выгляжу. Но ты не оставил мне времени, чтобы заказать хоть что-нибудь перед свадьбой, и теперь у меня остались только наряды с прошлой зимы.

Ральф улыбнулся. Даже его полностью подчиненный разум видел несоответствие в том, что Ундина перекладывает вину за поспешное бракосочетание на него, но ее воплощение вечной женственности по-прежнему очаровывало его.

– Поедем, куда пожелаешь. С тобой любое место – то самое, единственное, – сказал он, будто потакая ребенку, перед которым невозможно устоять.

– Значит, в Швейцарию? Селеста говорит, в Санкт-Морице просто рай земной, – воскликнула Ундина, чьи представления о Европе ограничивались в основном беседами с опытной прислугой.

– Охладиться можно и не доезжая Энгадина. Почему бы вновь не отправиться на юг – к примеру, на Капри?

– Капри? Тот остров, который мы видели из Неаполя? Где отдыхают все художники? – Она нахмурилась. – Добираться туда в такую жару будет просто ужасно.

– Что ж, мне известно местечко в Швейцарии, где все-таки можно скрыться от толпы. Мы сможем сидеть и смотреть на зеленый водопад, пока я поджидаю в засаде эпитеты.

Удивление мистера Спрэгга, когда тот узнал, что зять собирается жить на заработки, полученные при помощи музы, до сих пор служило им темой для шуток; в первые недели вместе они часто посмеивались, представляя себя первобытной парой, бредущей по девственному континенту и питающейся эпитетами, которые Ральф отлавливал для своего эпоса. Однако сейчас жена не подхватила шутку, и он молчал, пока карета поднималась на высокий пыльный холм к Порта ди Фонтебранда. Он видел, как изменилось ее лицо, когда он предложил сбежать от толпы в Швейцарии, и его, словно ножом, резануло осознание: ей нужна толпа – ей до смерти надоело быть с ним наедине.

Он сидел неподвижно, уставившись на красно-коричневые стены и башни на отвесном склоне впереди. В конце концов, в его открытии не было ничего неожиданного. Уже несколько недель оно витало где-то за гранью сознания, но он упорно отворачивался от него, ибо сердце инстинктивно цепляется за фантазии, поддерживающие в нем жизнь. Даже теперь сотни объяснений ринулись ему на помощь. Ундина устала не от него, а лишь от их нынешнего образа жизни. Только что он без какого-либо сознательного преувеличения сказал, что с ней любое место становится тем самым, единственным; но согласился бы он разделить с ней ту жизнь, которую она вела до замужества? И был вынужден признать, что месяцы бесцельных блужданий в итальянских холмах вполне могли казаться ей столь же бессмысленными, каковыми казались ему балы и светские ужины. Его воображение, населенное такими разными образами и ассоциациями, питаемое многочисленными притоками длинного источника человеческого опыта, с трудом могло нарисовать тесное, голое, тускло освещенное пространство, в котором обретался дух его жены. Ее разум был лишен красоты и загадки, как маленькая школа в прериях, где она получила образование, а ее идеалы казались Ральфу такими же жалкими, как гирлянды из пробок и сигарных бантов, которыми ее детские ручки украшали класс. Он начинал понимать это и учился приспосабливаться к узкому спектру ее жизненного опыта. Задача открыть для нее новые горизонты вдохновляла его и давала ему бесконечное терпение, и пока он не мог признаться себе в том, что ее податливость и разносторонность – лишь имитация, в которой нет ничего спонтанного.

Между тем он не собирался подчинять ее желания своим, и его беспокоило, что он не смел поделиться с ней истинной причиной, по которой избегал Энгадина. Правда заключалась в том, что их средства таяли гораздо быстрее, чем он ожидал. Мистер Спрэгг, резко воспротивившийся поспешной свадьбе, объясняя это своей неготовностью в столь короткий срок обеспечить дочь всем необходимым, затем все же исполнил их желание со всей возможной щедростью (вероятно, в результате удачного «поворота» на Уолл-стрит, как заметила в беседе с Ральфом Ундина) и устроил свадьбу, отвечавшую идеалам миссис Спрэгг и высоким стандартам газетных вырезок из коллекции миссис Хини, а также пообещал дать Ундине содержание, которое бы соответствовало столь блестящему началу. Предполагалось, что по возвращении Ральф откажется от карьеры юриста в пользу какого-нибудь более доходного дела, но это казалось малой жертвой ради привилегии называть Ундину супругой; к тому же он втайне надеялся, что за это время его истинное призвание проявится в каком-нибудь деле, которое подтвердит, что он не зря посвятил себя сочинительству.

Он считал, что содержания Ундины вкупе с его собственным скромным доходом хватит на их нужды. Сам он довольствовался малым и всегда жил по средствам, однако ежедневные запросы жены наряду с периодическими вспышками расточительства спутали все его расчеты, и денег им уже всерьез не хватало.

Если бы перед свадьбой кто-то предрек, что ему трудно будет сообщить об этом Ундине, он бы посмеялся, да и в первые дни совместной жизни казалось, что финансовые вопросы не будут их беспокоить. Но с тех пор он многое узнал о супружестве и теперь понимал, что презрение к денежным вопросам порой означает не желание жить без денег, а лишь слепую уверенность в том, что они откуда-нибудь да появятся. Если Ундина, словно полевая лилия, ни о чем не волновалась, то вовсе не потому, что запросы ее были так же скромны, как у цветка; просто она полагала, что о ней будут заботиться те, кто удостоился чести помочь ей соединять в себе беззаботность растения с элегантностью царицы Савской.

В ответ на первое тревожное замечание Ральфа она заверила его, что «не намерена волноваться»; причем, судя по ее тону, волноваться за нее было его обязанностью. Разумеется, он хотел оградить ее и от этой, и от любой другой беды; он также хотел – особенно сильно после того, как эта тема была еще пару раз затронута в их разговорах, – оградить себя от опасности осуждать ту, кого он по-прежнему обожал. Повинуясь необходимости сдерживать свои искренние порывы, он молчал остаток пути, а когда после ужина Ундина вновь пожаловалась на головную боль, отпустил ее в спальню, а сам отправился бродить по тускло освещенным улицам, снова обдумывая свои проблемы.

Они продолжали давить на него после наступления темноты, когда Сиену оживило пронзительное многообразие звуков, которое пробивается летними ночами сквозь каждую трещину в камне старых итальянских городов. Затем взошла луна, очертив ландшафт древних земель, и Ральф, прислонившись к старому кирпичному парапету, наблюдая, как