Наш человек в Киеве - Евгений Львович Зубарев

Галкина». Говорить Курносова и Галкина начали одновременно, обращаясь преимущественно ко мне, поскольку только у меня из нас двоих с коллегой была видеокамера.

– Тема нашей пресс-конференции – Майдан в России. Смена власти в России возможна, и она произойдёт в ближайшее время. Это сделают десять процентов недовольных, как только появится достойный повод. Мнение остальных девяноста процентов россиян никого не волнует. Революцию сделает именно это активное меньшинство, как и произошло здесь, на Майдане, – заявила Галкина, и Курносова её активно поддержала парой эмоциональных фраз.

Обратило на себя внимание то, как спокойно эти барышни признали, что два года назад на Майдане произошёл именно переворот, причём совершенный вопреки мнению большинства украинцев. Впрочем, больше меня волновало другое – узнала меня Курносова или нет.

Выступление обеих гражданок уложилось в полчаса, ещё полчаса было отведено на вопросы, но задавать их было некому – я рот открывать не собирался, а мой собрат по несчастью, сделав необходимое количество фотографий, откровенно дремал в обнимку со своим фотоаппаратом.

– Раз вопросов больше нет, мы с вами прощаемся. До новых встреч, – задорно произнесла в пустой зал Галкина и ушла со сцены в служебное помещение. Курносова сидела за столом и пристально смотрела на меня, не отрываясь.

Я встал под её тяжёлым взглядом, аккуратно уложил камеру в пакетик и пошёл себе к выходу, когда услышал резкое в спину:

– Эй, ты, стой. Стой! Стой, ты, лысый хрен, или я сейчас СБУ вызову! Стой, сволочь, я звоню в СБУ!

Я спокойно дошёл до выхода, и только на самой лестнице, уже в дверном проёме, она меня настигла и закупорила своим необъятным туловищем выход наружу.

– Ты далеко собрался, москаль? – услышал я привычное уже для себя определение.

– Мадам, уже падают листья, – ответил ей я и со второй попытки, поднапрягши силы, всё-таки сумел отпихнуть её тушу от дверей.

– Подожди, москалик. Давай договоримся, – услышал я тяжёлое дыхание за спиной.

Я выскочил наружу в мягкие киевские сумерки. Она, тяжело дыша, поднялась следом.

– Давай так. Я тебя никому не закладываю. А ты для меня решаешь простой вопрос в Петербурге.

До меня вдруг дошло, какой вопрос она не успела решить в Петербурге перед тем, как свалить на Украину в качестве политического беженца.

– Тебе свою квартиру надо сдать в Питере, что ли? – уточнил я у неё на всякий случай.

– Не свою, знакомой одной, – ещё раз тяжело вздохнула она. – Там остались одни идиоты, никому нельзя доверить, понимаешь.

– А мне, москалю, доверять можно, что ли? – удивился я.

– Тебе можно. Я тебя в СБУ сдам, если что, – деловито объяснила она мне расклад, кривя толстые губы.

Она ни разу не назвала меня ни по имени, ни по фамилии. Она просто помнит лицо, но не помнит больше ничего.

– Тупая ты овца, Ольга, – ласково сказал я ей. – Променяла Родину на хрен знает что. Иди ты в жопу, Курносова, бывай…

Я неторопливо шёл по корявому асфальту Шелковичной улицы, а она некоторое время неуклюже бегала, спотыкаясь, вокруг меня, то взвизгивая: «СБУ, СБУ сюда!», то доверительно понижая голос и предлагая хорошие комиссионные за посредничество.

Отстала она только на втором перекрёстке, когда я здорово прибавил шагу.

Пошёл мелкий холодный дождь, и я понял, что не добегу до своего хостела сухим. Не доходя квартала до поворота на улицу Кропивницкого, я увидел кафе с многообещающим названием «Венские булочки» и, конечно, направился туда – наверх по булыжной мостовой, и потом несколько ступенек по гранитной лестнице.

В кафе действительно прямо за барной стойкой пекли булочки, а также заваривали несколько видов чая и кофе. Всем этим пахло при входе в заведение так призывно, что у меня где-то в районе желудка начались натуральные судороги.

Я замер у стойки, наугад выбирая себе горячие булочки из только что выложенных на поднос на витрине.

Молоденькая девушка за стойкой снисходительно улыбнулась моей невинной шутке про европейский выбор заведения после Майдана.

– Да мы и до Майдана здесь нормально работали, если честно, – заметила она рассеянно, собирая блестящими никелированными щипцами в тарелку плюшки, на которые я указал.

– Но ведь ваша жизнь наверняка изменилась к лучшему после Революции Достоинства, – пробормотал я, особо даже не вдумываясь в смысл и интонации своих фраз. Я вдруг понял, как проголодался.

Но девушка за стойкой отреагировала на мою тираду неожиданно резко. Она вдруг подобралась лицом, с грохотом выставила мне под нос на витрину отобранные мною плюшки и сказала:

– Да, кое-что изменилось после вашей сраной революции. Например, цены на всё стали втрое выше. За электричество и аренду мы сейчас платим втрое больше. А вот моя зарплата с тех пор не изменилась. С вас, кстати, 95 гривен. Желаете что-то ещё?

Я дал ей сотню и отмахнулся от сдачи, забирая поднос. Она не изменила хмурого выражения лица, пока я её видел, а потом вообще ушла в подсобное помещение, оставив кафе без хозяйского пригляда.

Я уселся за столик у роскошной стеклянной витрины в человеческий рост. За стеклом по мокрым булыжникам тротуара суетливо скользили люди.

– Смешно люди там за стеклом бегают, правда? – услышал я высокий, хриплый и резкий, а потому неприятный голос. Я обернулся.

Передо мной стояла симпатичная блондинка лет тридцати, в легкомысленных для текущей погоды колготках, короткой до неприличия юбке и ярко-красной кожаной курточке с открытым декольте. В руках она держала поднос, на котором красовалась одинокая чашка кофе.

Я раздумывал не больше секунды и сказал ей совершенно искренне, хоть и рефлекторно:

– Да. Присаживайтесь.

Она уселась на единственное кресло напротив меня, отвратительными жеманными движениями взяла с подноса и установила на стол сначала отдельно чашку, потом – блюдце, а потом подняла парящую чашку и, оттопырив мизинец, сделала шумный глоток.

– Неправда ли, хорошая погода? – просипела она мне, улыбаясь во все свои двенадцать белоснежных имплантов спереди.

– Вчера погода была лучше, чем сегодня, – уточнил я осторожно. Типаж и сфера деятельности этой барышни были мне понятны совершенно отчётливо, и набиваться к ней в клиенты у меня не было никакого желания. Но ведь я сам предложил ей сесть за свой столик, хотя бы и рефлекторно.

Она снова бросила взгляд за окно. Дождь и ветер атаковали прохожих яростно, как в последний раз, но даже влюблённые парочки предпочитали куда-то бежать по тротуару, а не прятаться в нашем тёплом, сухом и, главное, совершенно пустом заведении.

– Странно, что никто из них не бежит сюда прятаться, – заметил я, чтобы сказать хоть что-нибудь.

– Что же тут странного? Сто гривен за кофе с булочкой