Нерон - Конн Иггульден

возле глаза и поморщилась. – Возможно, пришло время дать мне глотнуть немного свободы? Как думаешь?

Гней тяжело дышал, но, как ни хотел, больше не находил, что ей возразить. Он развернулся и вышел из комнаты.

Агриппина стояла, не двигаясь с места, а когда поняла, что муж не собирается возвращаться, устало опустилась в кресло.

Да, она ненавидела его, но он был единственным мужчиной, которого она знала последние девять лет своей жизни. За эти годы даже воспоминания об отце стерлись из ее памяти. А Барбо был рядом! И любовь, несмотря ни на что, тоже была. Были тысячи воспоминаний, а в них – проявления искренней доброты и какие-то грубоватые игры, которые любил Барбо, когда был трезв или в хорошем настроении. Ни один брак не может состоять сплошь из жестокости и непонимания. Если бы было так, Агриппина бы этого не вынесла. И поэтому она, когда муж вышел, а щека распухла от удара, позволила сердцу смягчиться.

Но в то же время она понимала – что-то изменилось. Как будто весы скрипнули, и одна чаша пошла вверх, а другая начала опускаться. За последние девять лет ее муж постарел, его слава осталась позади, а она расцветала подобно прекрасному бутону.

Агриппина встала. Ее ждал император.

8

В этом плавании Агриппина поняла, что открытое море – это не для нее. Отец однажды взял ее в морской поход – в германской кампании он командовал флотилией из шести галер. У нее остались воспоминания о том, как плавно взмывали над водой весла, о том, с каким вниманием к ней относились старшие преторианцы, когда показывали ей, как опускают и поднимают якоря. Тогда все происходило рядом с берегом, где галера могла под размеренный бой барабанов, словно чайка, скользить по волнам. Но плавание по глубоким водам – совсем другое дело. Агриппина это поняла сразу, как только весла были убраны, а паруса подняты.

Ветер наполнил паруса, и все переменилось. Вернее, не совсем переменилось, а вызвало у Агриппины неподдельную тревогу. Галера стала двигаться иначе. И все это произошло именно в тот момент, когда капитан галеры поздравил Агриппину с тем, что у нее «крепкий желудок». Вот тут-то все и началось. Ее затошнило.

Только Агриппина почувствовала первый позыв к рвоте, к ней подошел брат и попытался как мог выразить озабоченность ее состоянием.

– Тебе, наверное, лучше пройти на корму, – грубовато предложил он. – Ты там встань и держись за поручни. Должно полегчать. Обещаю.

Агриппина, плохо соображая, позволила отвести себя на корму и там, как советовал брат, ухватилась обеими руками за отполированные до блеска поручни. Рядом два молодых члена команды работали с рулями. Они пребывали в хорошем настроении, что разозлило Агриппину. От ветра выступили слезы, зрение затуманилось. Она хотела поблагодарить брата за заботу, но тут содержимое желудка вырвалось наружу, причем большая его часть – на ее платье.

Остаток дня прошел в нескончаемых, связанных с ее жалким положением мучениях. Рядом стоял один из ее личных рабов, который должен был периодически растирать ей спину.

Гай, чтобы дать передышку сестре, даже приказал на пару часов опустить паруса и убрать весла. Это отчасти помогло, но море с его раскачивающими галеру волнами никуда не делось.

Агриппина без лишних слов, одним взмахом руки отказывалась от еды и пила только воду и белое вино. Но проходило совсем немного времени, и она уже имела «удовольствие» наблюдать за тем, как все это выплескивается из нее в море. Когда ей надо было опорожнить мочевой пузырь, ее обвязывали за талию веревками, чтобы она не свалилась за борт. А кишечник, что было истинным благословением, все это время не давал о себе знать.

Когда Гай снова появился рядом с Агриппиной, солнце уже клонилось к закату. Брат пришел, но старался держаться на таком расстоянии, чтобы случайно не вдохнуть запах рвоты сестры. Голова у Агриппины раскалывалась, будто по ней, как молотом по наковальне, методично бил мускулистый кузнец.

Она, приоткрыв один глаз, посмотрела на брата.

– Как ты? Лучше? – спросил он. – Все пройдет, как только мы войдем в гавань.

На его губах мелькнула слабая улыбка. Агриппина в ответ застонала и кивнула.

Половину команды как будто бы забавляло ее состояние. Вот только она не понимала почему. Видимо, это просто не могло вызвать у них сострадание, как, например, не вызывает сочувствия похмелье перепившего накануне пьяницы.

– Мы близко? Долго еще? – смогла спросить Агриппина.

Брат, прищурившись, посмотрел вдаль за левый борт галеры. Агриппина, тоже прищурившись, попыталась хоть что-то там разглядеть.

– Остров Понца, – сказал Гай. – Капитан говорит, доберемся туда прямым ходом. Поклялся, что не станет в темное время рисковать жизнью императора среди скал, где кишат огромные рыбы. Он прекрасно справляется, но остров еще впереди.

Агриппина заметила, что брат напряжен, и это показалось ей странным.

Паруса опустили – галера входила в узкую, вдававшуюся глубоко в берег бухту. Их продвижение сопровождали лишь всплески весел и приглушенный барабанный бой, который замедлялся, по мере того как они приближались к пристани.

Агриппина видела ожидавших прибытия галеры солдат, видела дома и рыбацкие лодки. Она никогда не была на Понце, но ей показалось, что этот остров подарит ей покой или даже умиротворение.

– Завтра, если погода позволит, мы переправимся на Пандатарию, – сказал Гай. – Прах нашей матери заслуживает достойного погребения. Твой желудок, поверь, скоро перестанет бунтовать. Может показаться странным, но такое в морском походе случается лишь однажды. Ты как? Стало полегче?

– Да, стало, – ответила Агриппина, хотя с трудом могла связать слова.

В голове в такт с ударами сердца стучал молот по той самой наковальне, и от каждого движения шеи становилось только хуже.

Агриппина заметила, как у Гая заходили желваки на скулах. Заметила, потому что много лет провела с Барбо. Она понимала, что это может означать, – надо держаться настороже, брат напрягся и в любой момент готов сорваться.

– Ну же, Агри, мы недолго пробудем на Понце. Потерпи, это будет всего лишь один вечер. Я вообще не хотел сюда возвращаться. Но… так надо. Я просто знаю, что так надо. Понимаешь? Здесь убили нашего брата Нерона. Здесь, вдали от дома, на этом вонючем, проклятом острове он перерезал себе горло. А теперь я – император. Мне принадлежит весь мир, Агри… Но если бы я мог повернуть время вспять… Если бы я мог, если бы знал то, что знаю сейчас… Я бы отказался от Рима. Он был моим другом, Агри. Моим героем. Все истории о нашей юности связаны с ним, с Нероном! Он