Секта в доме моей бабушки - Анна Сандермоен

Хотя проводник проводнику рознь, и среди них полно добрых людей, готовых пригреть зайцев, – главное, не попасть на проверку вышестоящего начальства. Бывало, они прятали нас на время проверки в свои собственные купе или запирали в туалет.

С дальнобойщиками складывались похожие ситуации. Подбрасывая нас, они тоже нарушали всяческие правила: людей нельзя перевозить в кузове, а в кабину сажать больше одного или двух человек; детей вообще нельзя возить в кабине. Да и гаишники, которых боялись дальнобойщики, часто против всяких правил нас выручали. В конце концов, все боялись только одного: вышестоящих начальников и проверок. Такова система государства с централизованной властью: никто не хозяин самому себе, все живут и работают в страхе перед власть имущими.

Так что наша тоталитарная секта была лишь малюсеньким пузырьком внутри точно такого же, только огромного.

Нас умудрялись слоить даже в поездах. Завешивали плацкартное купе простынями – и стучали и слоили.

Случай с «говном» в поезде

Однажды я оказалась в одном купе плацкартного вагона вместе с Главным и еще двумя взрослыми женщинами-педагогами.

Я, помню, чувствовала восторг и огромное любопытство: каков же он в обычной жизни? Как ест и о чем говорит? Обычно я видела его близко только на беседах. Все остальное время его окружали педагоги и фавориты, и у меня не было ощущения, что он обыкновенный человек, с которым можно просто так взять и заговорить о чем-то повседневном или важном для меня.

И вот мы сидим в купе. Всем захотелось есть; достали арбуз, буханку хлеба и банку кабачковой икры. Начали черпать из банки икру, а она закапала с ложки – на стол, на колени, на полки… Выглядело это отвратительно, но педагоги вместе с Главным начали гоготать и говорить, что это говно. Они гоготали; мне кажется, у них случилось что-то вроде истерики – они не могли остановиться и даже начали кидаться икрой специально, чтобы стало еще смешнее. Я была ребенком, но все это меня шокировало: Главный оказался не только не великим человеком, но и мерзким. Видя эту грязь, которую они с такой радостью разводили в купе, где сами и жили, я испытала чувство брезгливости и отвращения.

Но тогда же меня посетило и совсем новое, незнакомое переживание, когда непререкаемый прежде авторитет вдруг исчезает. Я хорошо помню этот момент.

В связи с этим мне вспомнилась еще одна подробность «психотерапии», которой мы постоянно подвергались. На беседах, да и в повседневном общении, Главный (а за ним, как попугаи, и все педагоги) неустанно повторял, что душевнобольные люди едят свое говно. Поскольку мне постоянно внушали, что у меня психические проблемы, для моего детского сознания это означало, что я тоже должна иметь такое пристрастие. Не раз я думала об этом, наблюдала за собой, анализировала свои желания. Но нет, мне не хотелось… как бы абсурдно это ни звучало.

Однако юмор педагогов на этом и строился. И случай в поезде поразил меня еще и тем, что они, получается, потешались над больными людьми, унижали их. Даже меня, ребенка, это тогда сильно резануло.

В такой обстановке действительно никак нельзя признаваться ни в своих слабостях, ни в недостатках. И доверять нельзя никому. Остается одно – быть сверхчеловеком.

Вши – наши друзья

Чтобы никто не догадался, что у нас есть какие-то проблемы и недостатки, что мы обычные люди, нам было запрещено вши называть вшами. Нам велели называть их «нашими друзьями». Нельзя было просто пожаловаться: «У меня опять вши». Вместо этого мы говорили: «У меня опять друзья!», или: «У меня очень много друзей».

Так в 1930-х годах, во время голода, советская власть запрещала врачам ставить диагноз «истощение из-за нехватки пищи». Все боялись расстрелов (даже не ГУЛАГа – в нем и так все жили) и поэтому вместо этого диагноза придумывали всякие вегето-сосудистые дистонии из-за нервных расстройств. Конечно, когда нет ни еды, ни медицинских препаратов, проще всего объяснить проблемы неправильными мыслями больного, спихнуть все на него – пусть сам разбирается со своими нервами.

Это невероятно: как просто заставить людей черное называть белым, а белое – черным! Сначала как-то непривычно, но довольно быстро привыкаешь. А потом и вовсе забываешь, что это вранье.

В общем, нашими друзьями были вши. Пару раз в месяц нас вывозили куда-нибудь морить вшей керосином, и называлось это «поехать к друзьям». Тебя могли спросить, много ли у тебя друзей, а ты должен был бодро ответить: «О, да! У меня много друзей!» Вот такой шифр-код. И нам, детям, от этого было весело. Мы воспринимали это как игру.

Когда в школах, где мы учились, случались плановые проверки на наличие вшей, нам велели делать все, чтобы их избежать. Поэтому если нам удавалось узнать о них заранее, мы просто пропускали этот день. Но сколько нам ни выводили наших «друзей», сколько керосина нам на голову ни выливали, они у нас заводились снова. Хорошо, я тогда была ребенком, и у меня хотя бы не было нательных и лобковых вшей, как у взрослых.

В коллективе нам объясняли, что психосоматикой педикулеза – наличия вшей на теле человека – является тоска по дому. Не случайно же дети приносят вшей из детских лагерей и походов. Вши бывают и в армии.

Потом, уже после коллектива, я встречала и другое истолкование: вши, как и другие паразиты, – это насильно насаждаемые чужие мнения и мысли.

Понятно, что все эти мнения останутся лишь мнениями. Доказать их невозможно, а использовать в качестве инструмента для манипулирования другими людьми очень просто и удобно. И главное, такие объяснения избавляют от необходимости помогать людям, страдающим разными болезнями.

У меня вши из волос не выводились годами, и, конечно, я чувствовала себя из-за этого виноватой. Как смею я тосковать по дому, когда весь мир гибнет от шизофренизации? Как смею я сопротивляться чужим мыслям и идеям?

Да, кстати, и ногти нам никто не стриг; мы либо их обгрызали, либо как-то сами справлялись, если попадались ножницы.

Мечты

Я украдкой позволяла себе крамольные мысли: как, должно быть, хорошо жить дома, где вечерами разливается свет от лампы, а мама что-то готовит; и как хорошо потом сидеть за нормальным столом на нормальном стуле и есть из своей тарелки. Мне очень хотелось яичка. Может быть, котлет. За все свое детство я не помню, чтобы хоть раз ела настоящее мясо – не тушенку, не консервы, не те обрезки, что кидали на грязные прилавки в советских универсамах, и потом они болтались отвратительными жирными кусками в супе, – а такое мясо, которое я впервые попробовала, выйдя из секты, у дедушки дома в Киргизии. (В Швейцарии, где я теперь живу, только такое и бывает.) Вот тогда я поняла: то, что я ела раньше, было не мясо. Да и вся жизнь до этого тоже была не жизнь. Не моя жизнь.