Хмель. Сказания о людях тайги - Алексей Черкасов

– Но нельзя вечно жить страхом, Гавриил Иванович, – доканывала Дарьюшка. – Когда-то ты должен взглянуть страшной правде в глаза.

– Это… это – правда? – Гавря потряс прокламацией под носом Дарьюшки. – Эту подлую ложь эсеров ты называешь правдой?!

– Святая правда! Грива мгновенно подумал.

– Когда ты приехала в город? Отвечай!

– Это что, допрос?

– Когда ты приехала в город? По чьему поручению? Кто тебя послал и куда?

– Донеси в ЧК, и меня там спросят.

– Ты… ты…

Злоба закупорила горло, как пробкой:

– Ты – не святая душа. Нет. Ты… ты – штучка!

– Спасибо.

– Ты явилась не ко мне, расщепай меня на лучину. Ты явилась в город как заговорщица. И ты повезешь эти фитюльки в Минусинский уезд, чтобы там пустить в народ. Это же… это же… призыв к восстанию!

– Да.

– Побей меня гром!

– Побьет, Гавря.

– Святые угодники! – потряс руками Гавря. – С меня довольно, голубушка. Одного раза достаточно. Не без твоей божьей помощи я залез в болото к эсерам. Довольно. Сейчас ты скажешь, кто тебе дал эти фитюльки! Где они у тебя хранятся? Где? В чистом доме ты хранишь такую грязь и пакость!

– О, боже!..

– Ко всем чертям богов и святых угодников! – выпалил Гавря и рванул крахмальный воротничок сорочки – дыхание стесняло. – Побей меня гром, ты опасная штучка.

– О, Гавря!..

– Не делай круглых глаз. Отвечай: когда приехала в город? С кем? Явку, явку!

Прижав руки к груди, не спуская испуганных глаз с мужа, Дарьюшка чуть было не лишилась сил: такого Гриву она не знала и не верила сама себе, что это он, ее тихий и покладистый Гавря. Нет, нет. Это не он.

– О, мамочка!..

– Не падай в обморок – не поверю. Ты же не упала в обморок, когда явилась на тайную явку «Союза»? Может, у тебя и любовник в том «Союзе»?

– Не смеешь!

– Не смею? Это я-то не смею? Ты творишь опасные пакости, и я не смею ударить тебя по рукам? Да ты штучка, побей меня гром! Ну нет. Так не пойдет. Ты сейчас скажешь, где находится тайная явка и что там за вождь, который сочиняет призывы к восстанию! – И, схватив Дарьюшку за плечи. Грива притянул ее к себе, пронзительно уставившись в глаза. – Явку! Где явка?! Кто там вожак – говори. Меня не проведешь, голубушка. Ты не сама, а кто-то за тебя думает и тащит на дно. Ты же дура!

Дарьюшка смотрела, смотрела. Прямо в глаза. Прямо в глаза.

– Ты… ты – большевик! – Голос ее зазвенел, как струна. – Ты палач, палач! Вижу, вижу. О, я не боюсь тебя. Ты мечешься, мечешься и сам себя не видишь. Никто из палачей не видит сам себя. Ха-ха-ха! Никто. Никто. Но правда все равно найдет тебя, Гавря. И ты тогда будешь жалким и ничтожным.

Ее ли страшный смех, или жестокие, ранящие слова, или то, как она пронзительно смотрела ему в лицо – что было главною причиною, он и сам не знает, но он поднял руку и ударил ее тылом ладони по правой щеке. Наотмашь по щеке. Она покачнулась.

– Большевик! Ха-ха-ха!..

Он совсем потерял голову и схватил ее за плечи. Притиснул спиною к косяку окна и с левой – раз, раз; потом с правой – раз, раз.

– Знай же, знай же, зверь! Твой брат Арзур расстрелян! Ха-ха-ха!.. И его – Арзура – вот так же, ха-ха-ха, били, били, а потом расстреляли.

У Гривы ослабли руки.

– Ты… ты… что еще?!

– Ха-ха-ха!.. – хохотала Дарьюшка сквозь слезы покачиваясь возле окна. – И я еще… и я еще хотела подготовить тебя к страшной вести. А ты… большевик! Ха-ха! Знай же: твой брат Арзур расстрелян в Петрограде. Ха-ха-ха!

– Врешь! Расщепай меня на лучину!

– Расщепают. Расщепают.

Давясь смехом, смазывая слезы со щек на кулаки, Дарьюшка говорила с паузами, что брат Гаври Арзур Палло, как ей точно известно, был арестован вскоре после Октябрьского переворота в Петрограде за участие в заговоре юнкеров и кадетов и теперь расстрелян. И что Аинна, ни в чем не виновная, не принимавшая участия в заговоре, была арестована и выслана в Красноярск, где и находится сейчас в доме матери под гласным надзором губчека.

– А ты… ты – подлый! Ха-ха-ха! Служи, Гавря. Служи. Они тебя помилуют Меня казнят – тебя помилуют. Ха-ха-ха! Ты можешь узнать у Аинны – ха-ха-ха! – только за ней хвостом шпик ходит, ха-ха-ха! В воскресенье, на заутрене в соборе, она будет молиться за упокой Арзура. За упокой – не за здравие! Ха-ха-ха!.. Приди в собор, сам услышишь ее молитву.

Он опять схватил ее. закрыл ладонью рот, чтобы оборвать жуткий смех, выматывающий нервы, и тут раздался голос:

– Гавря! Гавря!

Это вошла в комнату испуганная тетя Лиза… Дарьюшка хохотала…

– Что случилось? Ради бога!

– Его брат Арзур расстрелян, а он – ха-ха-ха – меня душил!..

У Гривы было такое состояние, что он готов был удариться лбом о стену. Не помня себя, он схватил свое пальто, шарф и шапку и вылетел прочь из дома.

Какая была ночь? С луною или без луны? Он ничего не помнит. Он не шел, а буравил головою морозный воздух, в пальто нараспашку, тяжелый, неуклюжий, дикий и страшный. Он и сам не знал, куда шел. Тени от домов лежали до середины улицы. Безобразные и жуткие. А он все шел, шел и что-то бормотал. Так вышел на Воскресенскую и тут остановился.

Ах да! Есть дом госпожи Юсковой! Он не бывал в этом идиотском доме с того дня, как уехал из города Арзур-Арсентий – старший брат. Сейчас он все узнает. Что ему ждать воскресной заутрени? Ко всем чертям!

Помотал головою – спят, бегемоты!

Долго стучался в глухую калитку. Не стучался, а барабанил кулаками.

Кто-то с той стороны окликнул!

– Хто ломится?

– Давай открывай.

– Ишь какой прыткий. Кому открывать? Для чо открывать? Ежели к самой госпоже Евгенье Сергеевне, тогда пойди в губчека и там стучись.

– В губчека?

– Туда. Туда. Там она, стерва.

– Ну и черт с ней, – отмахнулся Грива. – Ну, а Аинна Михайловна дома?

– Аинна Михайловна? Нету. Чаво ей одной сидеть в пустом доме? Горничных распустила и дом закрыла на замок. Сама где – сыщи ветра в поле. У кого-нибудь должно, прижилась.

– Да ты хоть покажи лицо, оратор! – не утерпел Грива. – Чего боишься? Или я тебя сожру?

– Бывает, и жрут.

– Я не бандит. Не трусь.

– А чо те мое лицо? Целоваться, что ли?

– Пошел ты к черту!

– Ну и ступай сам туда.

– Погоди. Дай спросить.