Крах проклятого Ига. Русь против Орды - Виктор Поротников

Иван Молодой вскрыл отцовское письмо в присутствии Тимофея и Данилы Холмского. Княжич быстро пробежал глазами отцовское послание, после чего с возмущением заявил, что не намерен исполнять волю отца, дабы не покрыть себя позором.

Данила Холмский изумленно воззрился на княжича, не понимая причину его гневной вспышки.

– Отец намерен уехать из Москвы за Волгу и зовет меня к себе, – мрачно пояснил Иван Молодой, протянув воеводе отцовскую грамоту.

Данила Холмский с шуршанием развернул грубый исписанный лист бумаги. После прочтения государева письма лицо седоусого военачальника покрылось красными пятнами от еле сдерживаемого раздражения.

– Похоже, батюшка твой ополоумел совсем! – рявкнул Данила Холмский, взглянув на княжича и возвращая ему свиток. – Войско он бросил ни с того ни с сего – укатил в Москву. Теперь из Москвы бежать надумал! Это же подорвет боевой дух нашего воинства!

– Пусть отец едет в заволжские леса без меня, – сказал Иван Молодой, повернувшись к Тимофею. – Так и передай государю, гонец.

– Не обессудь, княже, – промолвил Тимофей, переминаясь с ноги на ногу, – не посмею я вымолвить такое в лицо великому князю. Лучше изложи свой отказ письменно, княже.

– Хорошо, – кивнул Тимофею Иван Молодой. – Иди, погуляй по стану, молодец. Тебя позовут, когда я напишу письмо.

Тимофей поклонился и вышел из шатра, парчовые стенки и верх которого полыхали благородным пурпуром. Он бродил среди возов и палаток, среди груд сухого валежника и пылающих костров, вокруг которых сидели и стояли ратники – многие сотни людей в воинской справе.

На землю опускался вечер. Багровое солнце, скрывшись за острыми вершинами столетних елей, окрасило дальний горизонт на западе зловещими красновато-багряными отсветами.

Ратники трапезничали, от костров разносился запах пшенной каши и мясного супа.

Тимофей решил взглянуть на реку Угру. Он направился по тропинке через сосновый лес вместе с четырьмя воинами, которые вышли из лагеря, чтобы сменить своих соратников, стоящих в дозоре. Лес в этом месте подступал к самой реке.

Угра была совсем не широка, в отличие от Оки. Ее противоположный правый берег тоже был покрыт густым хвойным лесом, над которым вдалеке тянулся буровато-серым шлейфом дым.

– Что там горит? Лесной пожар, что ли? – забеспокоился Тимофей, выйдя на опушку и узрев гигантский столб дыма в вечернем небе.

– Это не пожар, младень, – ответил Тимофею кряжистый бородатый десятник, глава караула. – Это дымят костры татарского стана, до него отсюда рукой подать. Не было бы деревьев на том берегу, так становище нехристей оказалось бы в поле нашего зрения.

Стоя на левом, более высоком берегу, Тимофей глядел на медленное течение реки, воды которой в сгущающихся сумерках имели темно-свинцовый оттенок. На фоне этих вод сразу бросалась в глаза широкая песчаная коса, протянувшаяся от правого берега к левому. По обе стороны от этой косы тянулось мелководье.

– Это самый удобный брод на реке Угре, – сказал десятник. – Вон там есть еще один брод, токмо гораздо уже этого. – Бородач указал рукой в сторону речной излучины. – У того брода тоже наш дозор стоит. Татары, ежели и попрут на нашу сторону, то скорее всего в этом месте. Левый берег здесь более пологий, чем у других бродов.

В лесу среди деревьев Тимофей увидел пушки на тележных колесах, укрытые от дождя грубым холстом. Жерла орудий были направлены в сторону речного мелководья. Возле пушек дежурила недремлющая стража.

– Тут у нас установлены двадцать пушек больших и тридцать малых тюфяков, – молвил бородач Тимофею, узнав, что тот порученец великого князя. – У дальнего брода стоят еще десять пушек и столько же тюфяков. И у прочих бродов, коих всего не меньше десятка, пушки расставлены. Пусть-ка ордынцы сунутся на наш берег!

«Тюфяками» на Руси называли небольшие пушки, стреляющие каменными ядрами и крупной свинцовой дробью.

Тимофей вернулся в стан, когда совсем стемнело.

Оруженосец княжича вручил Тимофею свиток, ответ Ивана Молодого его грозному отцу. Проведя ночь в воинской палатке, Тимофей на рассвете поскакал в Москву.

Ответ сына-наследника вывел Ивана Васильевича из себя. В сыновнем послании была написана всего одна строчка: «Умру здесь, а в Москву не поеду!»

– Вот балбес безмозглый! – кипятился великий князь. – Вот недоумок! Ему, поди, слава воинская грезится днем и ночью. Ишь, как заговорил! И где токмо дерзости понабрался, стервец! Что теперь делать?

Вопрос великого князя предназначался боярам Ивану Ощере и Григорию Мамону. Те молча переглянулись.

Затем Иван Ощера промолвил:

– Княжич храбрится, не желает трусом показаться, это понятно. Как он в Москву поедет, коль вокруг вовсю идут приготовления к сече с татарами! С ним надо без церемоний, государь. Дать повеление Даниле Холмскому, чтобы тот доставил княжича в Москву под стражей. И вся недолга!

– Верно! – подал голос Григорий Мамон. – Юнцы строптивы и дерзки ныне, им палец в рот не клади! Нужно силой привезти княжича Ивана в Москву, лучше способа нету.

Великий князь тут же вызвал секретаря Василия Долматова и продиктовал ему письмо для Данилы Холмского. В этом письме Иван Васильевич дал распоряжение воеводе ни в коем случае не пропустить татар через Угру, а Ивана Молодого под стражей отправить в Москву.

Василий Долматов запечатал свиток государевой печатью и отправился на поиски Тимофея Оплетина.

В дверях секретарь едва не столкнулся с владыкой Вассианом, который направлялся к великому князю, грозно сдвинув брови и сердито стуча длинным посохом по каменным плитам. Дьяк Василий почтительно посторонился, склонив голову перед архиепископом в роскошном архиерейском облачении.

– Что же это творится, государь?! – воскликнул владыка Вассиан, не слушая приветствие великого князя и не обращая внимания на низкие поклоны бояр Ощеры и Мамона. – Народ посреди вечерней службы в храм вломился, люди к ногам моим припали с мольбами о помощи, ибо никому-то до них дела нету! Князь Патрикеев окольный град вокруг Кремля жжет, дым над Москвой стелется, аж солнца не видать.

– Это по моему приказу Иван Патрикеев Посад жжет, – сказал Иван Васильевич. – Эта мера вынужденная, отче. Коль подступят татары к Москве, то не окажется у них под рукой ни бревен, ни досок, ни жердей, чтобы осадные сооружения возводить.

– А это тоже мера вынужденная, княже? – с язвительной усмешкой обронил владыка Вассиан, ткнув пальцем в дорожный сундук с откинутой крышкой, куда двое челядинцев складывали самые необходимые вещи. – Далеко ли бежать собрался, государь?

Иван Васильевич покраснел и гаркнул на слуг, чтобы те убирались прочь.

– Не тех советников ты слушаешь, княже! – проговорил владыка Вассиан, окинув неприязненным взглядом Ивана Ощеру и Григория Мамона. – Эти негодяи лишь за добро свое трясутся, на все прочее им наплевать! Им одним спасаться бегством зазорно, так они тебя, государь, понуждают из Москвы уехать, чтобы вместе с тобой за Волгу утечь. Мол, мы великого князя от беды спасаем, не подумайте о нас худо, люди добрые!