Сердце бури - Хилари Мантел

– Жорж-Жак, вы знаете некоего Конта? Просто ответьте, да или нет.

– Да. Он был моим агентом в Нормандии, работал на правительство. А что?

– Потому что теперь он в Париже и болтает невесть что. Будто вы сговорились с Бриссо посадить на трон герцога Йоркского.

– Герцога Йоркского? Господи, – с горечью промолвил Дантон. – Я думал, такие причудливые измышления под силу только Робеспьеру.

– Робеспьер был весьма обеспокоен.

Дантон медленно поднял глаза:

– Он ему поверил?

– Разумеется, нет. Он сказал, это заговор с целью опорочить патриотов. Хорошо, что Эро еще в комитете. Он велел арестовать Конта, пока тот не натворил еще больших бед. Поэтому к вам приходил Давид от имени Полицейского комитета. Чистая формальность.

– Понимаю. «Доброе утро, Дантон, вы изменник?» Определенно нет, Давид, поэтому убирайтесь поскорее к своему мольберту. «Непременно, я как раз дописываю одну мазню. Поправляйтесь!» Такого рода формальность? А для Робеспьера это топливо, чтобы распалить его пламя, не правда ли? Им питаются его идеи глобальных заговоров?

– Да. Мы думаем, Конт – английский шпион. В конце концов, мы рассуждаем так: допустим, Конт прав, но что может знать это ничтожество, какой-то лакей, о планах такого человека, как Дантон? Так мы рассуждаем, мы с Робеспьером.

– Я понимаю, к чему вы клоните, Камиль, – с угрозой промолвила Луиза. – Почему не спросить напрямик, есть ли в этом хоть доля правды?

– Потому что это смешно! – вспылил Камиль. – Потому что у меня другие покровители, и, если это правда, они его убьют.

Луиза отпрянула, рука взлетела к горлу. Камиль видел, что ее мучит: она желала и не желала ему смерти.

– Луиза, не обращай внимания, – сказал Дантон. – Ступай проверь, все ли ты собрала в дорогу. – Усталость снова прокралась в его голос. – Ты должна учиться отличать правду от вымысла. Это нелепость. Всего лишь слова Робеспьера. Клевета.

Она помедлила:

– Мы всё еще собираемся в Арси?

– Разумеется. Я уже написал, чтобы нас встретили.

Луиза вышла.

– Я должен уехать, – сказал Дантон. – Поправить здоровье. Подальше от этого всего.

– Разумеется, уезжайте. – Камиль отвел взгляд. – Заодно и суды пропустите.

– Идите ко мне. – Дантон протянул ему руку, но Камиль сделал вид, будто не заметил его жеста. – В городе я болею. Болею от людей. Почему бы вам не поехать со мной, не глотнуть свежего воздуха?

Я его упустил, подумал Дантон, я отдал его Робеспьеру и этой разреженной атмосфере вечного холода.

– Я буду вам писать. – Камиль подошел и коснулся губами его скулы. Хотя бы так.

Когда они добрались до Арси, стемнело и сильно похолодало. Стоило ногам коснуться земли, и Дантон ощутил впитавшуюся в нее мощь солнца – почва отдавала летнее тепло. Он протянул руку Луизе.

– Вот место, – произнес он, – где я родился.

Замотавшись в дорожную накидку, она с изумлением разглядывала особняк в белесой тьме, наползавшей от реки.

– Нет, не здесь. Не в этом доме. Рядом. Выходите, – обратился он к детям. – Вы приехали к бабушке. Не забыли ее?

Глупый вопрос. Жоржу вечно казалось, что дети старше, чем на самом деле, и должны помнить многое. Франсуа-Жоржу был год, когда умерла его мать. Сейчас крепенький крупный малыш прильнул к мачехе и молотил каблучками по ее хрупкой грудной клетке. Вялый Антуан, уставший от дорожных впечатлений, повис на шее отца, словно спасенный после кораблекрушения.

Муж Анны-Мадлен высоко поднял фонарь. А вот и она – Луиза первый раз видела его пугающих сестер, которые бежали к ним, сбиваясь с ног, словно школьницы. «Жорж, Жорж, братец Жорж!» Анна-Мадлен прижалась к нему, он заключил сестру в объятия. Откинув волосы с глаз, она расцеловала его в обе щеки, отпрянула, подхватила на руки ближайшего из детей и подкинула вверх, чтобы хорошенько рассмотреть. Это она, Анна-Мадлен, вытащила Жоржа из-под копыт.

А вот и Мари-Сесиль. Ее монастырь распустили, и она вернулась домой, где ей место – разве он не обещал за ней присмотреть? Мари-Сесиль сохранила привычки монахини, силится спрятать руки в рукавах рясы, которую уже не носит. А вот и Пьеретта, высокая, улыбающаяся, круглолицая, незамужняя, но выглядящая солиднее любой парижской матроны. В плечо Анны-Мадлен вцепился ее младшенький. Сестры окружили Луизу и сжали ее в объятиях, почувствовав лишь призрачное обещание дородности Габриэль.

– Голубка, да ты же совсем девочка! – восклицали они со смехом.

Затем сестры удалились на кухню.

– Какая невзрачная малышка! Какая серьезная! И грудь плоская.

– Ты же не думала, что он привезет с собой эту Люсиль? Черноглазую красотку. Что оторвет ее от черноглазого муженька?

– Нет, эта чертова парочка рождена друг для друга. – Сестры не могли удержаться от хохота. Визит Демуленов стал одним из ярчайших событий в их жизни, и они не могли дождаться нового, чтобы налюбоваться столичным шиком.

Сестры начали разыгрывать сценки между Жорж-Жаком и матерью.

– Какое облегчение, – каркнула Мари-Сесиль, – увидеть тебя перед смертью!

– Смертью? – подхватила Анна-Мадлен. – Старая притворщица, ты же не умираешь. Богом клянусь, ты еще меня переживешь.

– А как Жорж-Жак богохульствует! – воскликнула Пьеретта. – Вам не кажется, что он угодил в дурную компанию?

В гостиной блестели в сумерках голубые глаза мадам Рекорден.

– Сюда, доченька, подальше от ночного воздуха. Посиди со мной рядом.

Любопытные пальцы ощупали талию невестки. Два месяца! И еще не понесла! Та итальянка, что умерла, исполнила свой долг перед Жорж-Жаком – а теперь у нас на руках эта худосочная парижаночка.

Словно боясь, что сейчас происходит подобный осмотр, откуда-то из глубин дома потянулись сестры. Они вились вокруг брата, не зная, чем еще его накормить, гладя его по голове и отпуская семейные шуточки, – мягкотелые деревенские женщины в нелепых практичных платьях.

«Лучше первым во всем признаться». Фабр не слышал этих слов Люсиль, но думал так же. В тот день, когда Дантон покинул Париж, он сидел в своей квартире один, борясь с желанием заорать и начать крушить стены, словно капризный ребенок, которому не дали конфету. Он снова взял короткую, уклончивую и вежливую записку, которую Дантон написал перед отъездом, порвал ее в клочки и сжег один за другим.

После утомительного и склочного собрания якобинцев Фабр перехватил Робеспьера и Сен-Жюста, когда те вместе выходили из зала. Сен-Жюст не слишком усердно посещал вечерние заседания, про себя считая их бессмысленными и называя членов клуба «торговцы мнениями». Его никогда не интересовало, что думают другие. Через несколько дней Сен-Жюст должен был оказаться в Эльзасе с армией. Его переполняло нетерпение.