Первая мировая война. Катастрофа 1914 года - Макс Хейстингс

Подкрепление не напрасно боялось худшего. Конрад оставался мастером устраивать катастрофы. В середине октября он двинул свою галицийскую армию в очередное наступление на восток. 14 октября, начав переправляться через реку Сан, войска сильно пострадали от артиллерии обеих сторон – одна из атакующих частей даже прислала донесение в штаб: «Бога ради, велите батареям, пусть стреляют по русским, а не по нам!»{1036} Константин Шнайдер рыдал: «Гаубицы уже погубили сотню наших собственных воинов!» Понтонов не было, поскольку под артиллерийским огнем русских погибла большая часть лошадей, подвозивших секции моста, поэтому переправляться приходилось исключительно лодками.

У командира дивизии, где служил Шнайдер, появилась мысль, что военный оркестр на австрийском берегу Сана может поднять боевой дух войск. Но какофония из грохота разрывов, военных маршей и людских криков у многих рождала лишь одно ощущение: впереди сумасшедший дом. Большинство лодок пошли ко дну под русским огнем. Когда на рассвете 16 октября вытащили уцелевших, «они шли на подкашивающихся ногах», по свидетельству Шнайдера, «осунувшиеся, с запавшими глазами – те, кто еще три дня назад был полон жизни. Теперь же они окоченели так, что даже слова молвить не могли, чтобы описать пережитое»{1037}.

В беспорядочных боях последней недели октября австрийцы снова понесли беспримерные потери. Пораженческие настроения в армии расцвели буйным цветом. В Перемышле, опасаясь нового удара русских, голодные солдаты попрошайничали на улицах или предлагали нелепые (и бесполезные) деньги за хлеб и картошку. 3 ноября гарнизону позволили отправить последние письма домой, прежде чем вокруг крепости снова сомкнется вражеское кольцо. На следующий день гражданское население получило приказ покинуть город, чтобы не обременять его нахлебничеством. В безумной толпе, штурмующей вокзал, одна женщина с двумя детьми пробила себе дорогу к вагону, а когда поезд уже тронулся, с ужасом увидела в окно своего трехлетнего сынишку, оставшегося на платформе.

Польская вдова Хелена Яблонска раздобыла для эвакуации телегу и 8 ноября добралась до селения Ольшаны. Пепелище, оставшееся от села, еще дымилось, уцелевшие жители сидели в окружении скудного скарба и дрожали от ужаса. «Это не люди, а призраки, – писала Яблонска. – Здесь теперь хуже, чем в пустыне. Даже огонь развести не из чего, все деревья срублены, и даже пни сожжены». И, самое страшное, русские уже были на подходе. Беженцам ничего не оставалось, как вернуться в Перемышль, осада которого станет самой долгой за всю войну: кошмар для гарнизона в 127 000 штыков и 18 000 оказавшихся в ловушке жителей будет тянуться пять месяцев.

Полевая австрийская армия снова отступала. Парализующая нехватка боеприпасов вынуждала артиллерию Конрада ввести дневной «паек» в четыре ящика, даже когда пехоте приходилось совсем туго{1038}. Крупных побед октябрьские сражения не принесли никому, однако Центральные державы определенно оказались в худшем положении. Поразившая Галицию эпидемия холеры унесла за месяц 3632 жизни австрийских солдат. Поначалу Военное министерство в Вене отказалось давать разрешение на вакцинацию, а переполненные ранеными больницы холерных уже не принимали{1039}. Пока вакцину наконец не подвезли, австрийские войска, отступающие в немецкую Верхнюю Силезию, распространяли заболевание и среди населения. Кроме того, на фоне эпидемии многие солдаты и даже офицеры симулировали симптомы, добиваясь отправки в тыл, – пришлось ужесточить обследования, чтобы сократить поток дезертиров{1040}.

Тем временем на другой стороне, в Киеве, объявили о большой победе российской армии. Алексей Толстой, оказавшийся в этот вечер в городе, отмечал всплеск воодушевления среди значительного числа перебежчиков из габсбургской армии, которые теперь служили царю: «В вестибюле моей гостиницы ходили, волоча сабли, поводя рыжими усами, чешские офицеры: наверху, на седьмом этаже, кричали и пили чехи, празднуя победу. Среди чехов-добровольцев есть женщины, наш швейцар зовет их “запасные бабы”»{1041}. Однако в целом город не особенно проникся радостной вестью: публика уже привыкла настороженно относиться к громогласным заявлениям, которые затем оборачивались пшиком. Лишь в два часа следующего дня на площади перед древним собором столпились с хоругвями пришедшие на молебен. Они спели церковное песнопение и долго еще с ликующими криками подбрасывали в воздух шапки и картузы.

«Простонародье здесь, как и повсюду, – писал Толстой, – пожалуй, горячее отзывается на войну. Например, торговки булками и яблоками ходят к санитарным поездам, отдают половину своих булок и яблок раненым солдатам. При мне к знакомому офицеру на улице подошла баба, жалобно посмотрела ему прямо в лицо, вытерла нос, спросила, как зовут его, офицера, и посулилась вспомнить в молитвах». Здесь писатель обозначил один из главных недостатков российской мобилизации сил – цинизм, с которым большая часть правящего класса относилась к войне, стараясь избавить себя от ее тягот и жертв. Кроме того, у многих царских подданных неизбежные лишения военного времени осложнялись ущемлением в религиозном или этническом плане. Один из солдат-мусульман жаловался, что у христианских однополчан есть хотя бы священник, а ему и его единоверцам в этом утешении отказано, «хотя [в моей части] больше половины мусульман, и они умирают без муллы и покоятся в одних могилах с русскими»{1042}.

Однако ход кампании на Восточном фронте не устраивал ни одного из ее участников. В немецком стане среди тех, кого сильно беспокоила невозможность сосредоточить войска для решительной победы на том или ином фронте, был Макс Гофман. «Мне бы хотелось сперва разделаться окончательно или с Францией, или с Россией, – писал он 21 октября в Радоме. – Дали бы нам еще два-три корпуса, победа здесь была бы гарантирована. А пока приходится крутиться как хочешь против превосходящих сил»{1043}. Этот довод, который с возрастающей настойчивостью приводил в Берлине и Людендорф, станет для Германии лейтмотивом Восточного фронта: еще немного, дайте нам еще чуть-чуть, и победа у нас в кармане. Кайзеровские генералы почти наверняка ошибались: о победе не могло быть и речи, пока царские армии не поредеют, не истощатся, не истреплются за годы военных действий. Однако человеческие ресурсы в России вовсе не были такими неисчерпаемыми, как иногда казалось врагу: в 1914–1915 годах из-за нерасторопной мобилизации царская армия не обладала катастрофическим для противника перевесом. Против 99 российских дивизий выступало 84 австрийских и немецких. Между тем на Восточном фронте воцарилась неопределенность. На северном участке в конце октября воюющие армии оказались, по словам лейтенанта Харальда фон дер Марвица, «в сырых траншеях одной ногой на немецкой земле, другой – на русской»{1044}. Его часть встала между каменными пограничными столбами, отделяющими Восточную Пруссию от царской империи, и никуда особенно не торопилась.