Империй. Люструм. Диктатор - Роберт Харрис

за открывавшийся вид, действительно великолепный. Чуть ниже храма Кастора были хорошо видны ростры, а еще ниже — здание сената. Если же поглядеть в другую сторону, просматривалась усадьба верховного понтифика, где обитал Цезарь.

— Наконец-то я достиг этого, — сказал Цицерон, глядя вниз с легкой улыбкой. — Мой дом лучше, чем его.

Церемония восхваления Благой Богини, как всегда, приходилась на четвертый день декабря. Это было ровно через год после задержания заговорщиков и через неделю после переезда в новый дом. У Цицерона не было заседаний в суде, а вопросы, разбиравшиеся в тот день сенатом, мало занимали его. Он сказал мне, что в город мы не пойдем, а займемся его воспоминаниями.

Хозяин решил сочинить два собственных жизнеописания: одно на латинском языке, для общего пользования, а другое, отличавшееся от него, — на греческом, для более узкого круга читателей. Он также пытался убедить кого-нибудь из римских поэтов создать на основе его этого эпическую поэму. Первый, кому он это предложил, — Архий, который сделал нечто подобное для Лукулла, — отказался: мол, он уже слишком стар и боится, что ему не хватит времени, дабы по достоинству отобразить столь великие деяния. Второй поэт, которого выбрал Цицерон, модный в то время Фиилл, скромно заметил, что не считает свой талант достаточным для выполнения столь непомерной задачи.

— Поэты, — ворчал Цицерон. — Не знаю, что с ними происходит. История моего консульства — это золотая находка для любого, обладающего хоть каплей воображения. Все идет к тому, что мне придется самому заняться поэмой.

Эти слова вселили в мое сердце ужас.

— А нужно ли это? — спросил я.

— Что ты имеешь в виду?

Я почувствовал, как покрываюсь потом.

— Но ведь даже Ахиллу потребовался Гомер. История Ахилла не получила бы такого, я бы сказал, эпического звучания, если бы он рассказал ее сам, от своего имени.

— Ну, с этой загвоздкой я справился вчера ночью. Я решил, что расскажу свою историю от имени богов, которые будут по очереди рассказывать о той или иной части моей жизни, приветствуя меня среди бессмертных на Олимпе. — Он вскочил и откашлялся. — Сейчас я покажу тебе, что имею в виду:

                                       …Тебя же, в расцвете

Юности вырванного из среды их, отечество, вызвав, послало

В гущу борьбы за все доблестное. Ныне ж, заботам

Дав передышку, тебя истерзавшим, ты этим занятьям,

Родине нужным, себя посвятил, и мне, твоей музе[69].

Это было совершенно ужасно. Боги, наверное, сами рыдали, слушая эти вирши. Но когда он был в настроении, Цицерон мог выкладывать гекзаметры так же легко, как каменщик кирпичную стену: выдать три, четыре, пять сотен строк для него было детской игрой. Он метался по библиотеке, играя Юпитера, Минерву, Уранию, и стихи лились таким потоком, что я не поспевал за ним, даже используя скоропись. Должен признаться, что я почувствовал большое облегчение, когда в библиотеку на цыпочках вошел Сосифей и сообщил, что Цицерона ждет Клавдий. Было около шести часов утра, а хозяин был охвачен таким вдохновением, что я испугался, не отошлет ли он посетителя. Однако Цицерон знал, что Клавдий наверняка принес последние сплетни, и любопытство пересилило вдохновение. Он приказал Сосифею ввести гостя. Клавдий появился в библиотеке с аккуратно уложенными локонами и подстриженной козлиной бородкой, распространяя вокруг себя запах шафрана. Ему уже исполнилось тридцать, и он был женатым мужчиной, после того как летом вступил в брак с Фульвией, пятнадцатилетней наследницей Гракхов. В это же время он стал магистратом. Однако женитьба не слишком изменила Клавдия. Приданое супруги включало большой дом на Палатинском холме, и именно там она по большей части проводила вечера в полном одиночестве, пока муж веселился в тавернах Субуры.

— Очень занятные новости, — объявил Клавдий. — Но ты должен обещать, что никому ничего не скажешь.

Цицерон жестом предложил ему сесть.

— Ты же знаешь, я умею хранить тайны.

— Тебе действительно понравится, — сказал Клавдий, усаживаясь. — Сногсшибательная новость.

— Надеюсь, ты меня не разочаруешь.

— Ни за что. — Клавдий подергал себя за бородку. — Повелитель Земли и Воды разводится.

Цицерон сидел, развалясь в кресле, с полуулыбкой на лице — его обычная поза, когда он слушал Клавдия. Услышав это, он медленно выпрямился:

— Ты совершенно уверен?

— Я только что услышал это от твоей соседки — моей очаровательной сестрички, которая, кстати, шлет тебе привет, — а она получила это известие с особым посыльным, прибывшим прошлой ночью от ее мужа, Целера. Как я понимаю, Помпей написал Муции и велел ей покинуть дом к тому времени, как он вернется в Рим.

— А когда это будет?

— Через несколько недель. Его флот недалеко от Брундизия. Может быть, он уже высадился.

Цицерон тихонько присвистнул:

— Так он наконец возвращается. Спустя шесть лет — я думал, что уже никогда его не увижу.

— Скорее надеялся, что больше его не увидишь.

Замечание было дерзким, однако Цицерон, слишком занятый будущим возвращением Помпея, не обратил на него внимания.

— Если он разводится, значит собирается жениться вновь. Клавдия знает на ком?

— Нет. Только то, что Муция получила по своей хорошенькой попке, а дети остаются с Помпеем, хотя он едва знает их. Как ты понимаешь, оба ее брата взбешены. Целер клянется, что его предали. Непот кричит о том же. Естественно, Клавдия находит все это очень смешным. И все же какая черная неблагодарность — после всего, что они для него сделали, — развестись с их сестрой, обвинив ее в супружеской неверности!

— А она действительно была неверна?

— Неверна? — Клавдий хихикнул. — Мой дорогой Цицерон, эта сука лежала на спине, не вставая, все шесть лет, пока его не было. Только не говори, что ты с ней не переспал! Если это верно, ты единственный такой мужчина во всем Риме!

— Ты что, пьян? — спросил Цицерон. Он наклонился и принюхался, а затем сморщил нос. — Ну конечно! Тебе лучше пойти и протрезветь и не забывать о правилах приличия.

В какой-то миг я испугался, что Клавдий его ударит. Но он ухмыльнулся и стал качать головой из стороны в сторону.

— Какой я ужасный человек! Ужасный, ужасный человек…

Он выглядел так комично, что Цицерон забыл про свой гнев и рассмеялся.

— Убирайся, — сказал он. — И проказничай в другом месте.

В этом был весь Клавдий — непостоянный человек, испорченный, очаровательный мальчик, каким я запомнил его до того, как все произошло.

— Этот юнец восхищает меня, — сказал Цицерон, после того как Клавдий ушел. — Но не могу сказать, что я к нему привязан. Хотя я готов выслушать пару ругательств от