Сталин - Дмитрий Волкогонов

«б) Отмечается плохая постановка следственной работы. Следствие часто находится в зависимости от преступника (! – Прим. Д.В.) и его доброй воли, дать исчерпывающие показания или нет…

г) Создан нетерпимый режим для врагов советской власти. Их размещение часто более походит на принудительные дома отдыха, чем тюрьмы (пишут письма, получают посылки и т. д.)».

Органам НКВД предписывалось немедленно устранить «имеющиеся недостатки». Нетрудно представить, как «устранялись недостатки», отмеченные Сталиным!

Даже после ноябрьского постановления 1938 года, когда кровавая вакханалия стала постепенно затихать, Сталин требовал «завершить незакрытые дела». Вместо того чтобы спокойно разобраться, освободить невинно арестованных, извиниться перед ними, заключительные волны кампании смывали в небытие все новых и новых людей. Вот одно из последних крупных донесений того периода.

«В ЦК ВКП(б)

товарищу Сталину И.В.

С 21 февраля по 14 марта 1939 года военной коллегией Верховного суда СССР в закрытых судебных заседаниях в Москве были рассмотрены дела в отношении 436 человек. Осужденных к расстрелу – 413. Приговоры на основании Закона от 1 декабря 1934 года приведены в исполнение.

На судебном заседании военной коллегии полностью признали себя виновными Косиор СВ., Чубарь В.Я., Постышев П.П., Косарев А.В., Вершков П.А., Егоров А.И., Федько И.Ф., Хаханьян Л.М., Бакулин А.В., Берман Б.Д., Берман Н.Д., Гилинский А.Л., Гей К.В., Смирнов П.А. (бывший нарком Военно-Морского Флота. – Прим. Д.В.), Смирнов М.П. (бывший нарком торговли. – Прим. Д.В.) и другие.

Некоторые подсудимые на суде от своих показаний, данных на предварительном следствии, отказались, но были полностью изобличены другими материалами дела…

Председатель военной коллегии

Верховного суда Союза ССР

16 марта 1939 года

Армвоенюрист

В. Ульрих».

Кстати, в списке указан А.И. Егоров как «сознавшийся» и «осужденный». Это еще одна фальсификация. Он не признал себя виновным и погиб во время следствия.

Как всегда, ничто не дрогнуло у Сталина, не ошеломила мысль о масштабах беззакония, не перехватил горло спазм раскаяния, не прошли перед глазами лица погибших, большинство которых он лично знал. Короткая знакомая жестокая фраза Поскребышева: «Сталину доложено».

«Вождь» помнил, как в июле 1938 года после решения, принятого опросом членов и кандидатов в члены ЦК, был выведен из кандидатов в члены Политбюро Влас Яковлевич Чубарь (он был в составе Политбюро с XV съезда). Чубарь написал ему, Сталину, большую толковую записку о мерах по улучшению оборонной промышленности. Сталин внимательно прочитал, отметил про себя дельный характер выводов и предложений, но ему не понравилась концовка письма:

«Все эти соображения я готовился доложить, но дело опять сорвалось и опять не по моей вине. Очень обидно и тяжело сознавать, что из-за потока клеветы и происков врагов народа мне приходится выбывать из упряжки, но где бы ни пришлось мне работать по вашему решению, везде и всегда буду честно и добросовестно бороться за наше общее дело, за процветание СССР и за коммунизм.

16 июля 1938 г.

В. Чубарь».

«Хитрит», – по-видимому, подумал Сталин и велел переслать письмо Ежову. Сталина невозможно было разжалобить. Узнав из доклада Ульриха о казни Чубаря, как и других осужденных, «вождь» спокойно отложил рапорт председателя военной коллегии в сторону и стал читать предложение М. Митина и П. Поспелова о необходимости подготовки «Краткой биографии И.В. Сталина»…

Вновь вернувшись мыслью к Чубарю, он вспомнил, что и Эйхе, и Рудзутак, и Постышев, и многие, многие другие просили его вмешаться и остановить расправу. Все клянутся в верности ему, «товарищу Сталину»… Но почему они просят? Разве это достойно? «Если НКВД разобралось и решило, при чем тут товарищ Сталин?» Он любил думать и говорить о себе в третьем лице. Никакого сострадания. Никакого слюнтяйства… Думаю, что пониманию природы сталинской жестокости могут помочь очень тонкие наблюдения и размышления Ф.М. Достоевского в его «Записках из Мертвого дома». Великий писатель и психолог отмечал, что «кровь и власть пьянят: развиваются загрубелость, разврат; уму и чувству становятся доступны и, наконец, сладки самые ненормальные явления. Человек и гражданин гибнут в тиране навсегда, а возврат к человеческому достоинству, к раскаянию, к возрождению становится для него уже почти невозможен».

Отношение Сталина к своим жертвам, товарищам по Политбюро, ЦК, как и вообще к использованию насилия, свидетельствует: «человек и гражданин» в Сталине-тиране умерли давно. Все самые низменные чувства и качества натуры, которые в 20-е годы еще как-то сдерживались, пышно расцвели в условиях единовластия. Любая власть вне контроля снизу опасна. А власть диктаторская – особенно. Еще раз подтвердилась старая истина: тирания – мать несправедливости.

Е.П. Питовранов в беседе со мной подтверждает мысль, что разжалобить Сталина было «дохлым делом». Он просто не обращал внимания на просьбы о помиловании, милосердии, проявлении чувства справедливости. «Когда меня посадили за «мягкость к врагам народа», – рассказывал мой собеседник, – я сказал себе: все, конец. Ни один человек из руководящего состава НКВД, будучи арестованным, не выходил живым из Лефортово. В камере со мной сидел Л. Шейнин, следователь и в последующем писатель. Ожидая со дня на день трагической развязки, я в то же время мучительно искал выход. И, как оказалось впоследствии, нашел. Выпросив лист бумаги, я написал письмо Сталину, у которого не раз бывал на приеме, являясь начальником одного из главных управлений НКВД. Я не стал ничего просить: ни снисхождения, ни пощады. Написал только, что у меня есть принципиальные соображения по совершенствованию нашей контрразведки. Добился, чтобы пришел в камеру начальник тюрьмы. Сказал ему: об этом письме знают «наверху». Если вы не передадите его по назначению, вам будет плохо.

Как мне потом рассказывали, – продолжал Питовранов, – Сталину о письме доложили. Он позвонил в наше ведомство и спросил: «За что сидит Питовранов?» Ему ответили. Помолчав, Сталин бросил в трубку: «Возьмите его к себе обратно на работу. Кажется, человек он неглупый». Через несколько дней меня неожиданно выпустили. Сталину для этого понадобилось несколько слов. Но, как я понял, мне удалось сыграть на психологии диктатора: я не молил о пощаде, как делали все, а предлагал идеи и новые решения».

То, что сработало в случае с Питоврановым, который и ныне здравствует, не получилось у Чубаря.

Никакие просьбы о помиловании и справедливости не могли тронуть Сталина. То ли нормальные человеческие чувства – сострадание, жалость, милосердие – были страшно глубоко упрятаны, то ли вместо них в сердце Сталина были «стальные» нити, то ли он считал беспощадность важнейшим атрибутом вождя?..

Сталину докладывали о направленных в ЦК прошениях Н.И. Вавилова, крупнейшего биолога, генетика, ботаника и географа, гордости советской науки. Он знал об аресте М.Е. Кольцова, чьи талантливые репортажи из Испании высоко ценил. Докладывали Сталину и письмо С.П. Королева, находившегося в одном из далеких колымских лагерей. Сколько их было, таких писем! Сотрудники секретариата Сталина анализировали его почту. Иногда ему подавали обобщенную справку, наиболее интересные (по мнению помощников) письма. Эти уникальные, потрясающие документы абсолютно не трогали Сталина. Он полагал, что страдания людей неизбежны. Это как плата за прогресс, за движение вперед, за успехи. Может быть, Сталин вспомнил Шиллера: «Свободным от страданий еще никто не рождался». Но если это неизбежно, то это и естественно…