Воскрешение - Денис Валерьевич Соболев

от ввезенных вместе с ней голландских градостроительных форм, легла в основу Петербурга, позволив приоткрыться бесконечности окружающего его пространства. А это пространство, с его безнадежной чуждостью системе и порядку, размыло привезенное стремление к упорядочиванию и организации, оставив таким образом место для единичности человеческой души. Взаимное отрицание пространственности и порядка создало город, где идея бесконечности оказалась соизмеримой с человеческим существованием. В Ленинграде человек не растворяется в ужасающей его бесконечности пространства, но и не задыхается в тесноте и уюте европейского города. Благодаря ясному и твердому духу этого города человек, встав на самую кромку своего бытия, получил возможность взглянуть на бесконечность не только российского пространства, но и пространства вообще, не будучи сломленным или порабощенным ею. Иначе говоря, в отличие от того, что принято думать, Ленинград является не самым нерусским, но, как раз наоборот, самым русским из всех городов, он является тем, чем Россия могла бы быть, но, по всей видимости, уже не будет.

Визуальная красота и отказ от нее, бесконечность пространства и предопределенность порядка, „красивое“ и возвышенное – это те темы, без которых понимание духа Ленинграда невозможно; без их осознания Ленинград превращается в место расположения „архитектурных памятников“, в „музей под открытом небом“, о чьей ценности следует судить исходя из дат на табличках под экспонатами. Но в тот момент, когда твердый и надменный дух города раскрывает себя, все поверхностные попытки понять его теряют смысл. Город, обращенный к бесконечности и вечности, приподнятый над потоком времени и существования, не может быть понят из того, чьим отрицанием он является. Не случайно стремление Ленинграда к идеальным формам, выражающим гармонию и покой, его упоение пространством обостряются в пригородах и парках, в областях, вынесенных на границы привычного городского существования. Именно поэтому вопрос о смысле бытия этого города должен быть поставлен еще раз; вопрос о прекрасном должен быть повторен снова, с оглядкой не только на кантовское понятие красивого, но и на понятие возвышенного. Действительно, если прекрасное интерпретируется как „красивое“, Ленинград оказывается всего лишь одним из многих прекрасных городов, во многом уступающим другим европейским столицам и вдобавок еще не самым интересным с исторической точки зрения. Однако, если попытаться ускользнуть из сетей, расставленных такой терминологической редукцией, ситуация становится совсем иной. Город, стоящий на самой границе человеческого существования и несоприродной ему вечности, город, в чьих чертах проступают общие, невидимые для человека контуры бытия и его недостижимой истины, не является всего лишь одним из многих великих городов. Является ли он самым прекрасным – это, в конечном счете, вопрос, касающийся всего лишь терминологии. Вместо того чтобы на него отвечать, я хотел бы пересказать историю, которая могла бы быть таким ответом, но им не является.

Один американец, чьей правдивости у меня нет причин доверять, рассказал мне следующую историю про Бродского, относящуюся, как он утверждал, к концу восьмидесятых. В юности, сказал ему как-то Бродский, он часто спрашивал себя, какой из великих городов мира является самым прекрасным. Он бродил среди обледенелых тротуаров и темных подворотен, среди пьяных, ругани и дребезжащих трамваев, под низким серым небом, по полутемным улицам города, где все несло на себе отпечаток сорока лет рабства и отчетливый привкус смерти, следы крови, память о черных воронах и блокадном хлебе, бродил по этому странному городу и думал о великих городах мира. Для него это не было праздным вопросом, и, пытаясь ответить на него, он достраивал в воображении те относительно немногие городские пейзажи, которые видел в Эрмитаже или находил в библиотеках. Париж, с его цветущими каштанами и вечным счастьем, Венеция, бывшая для него самим образом вечности, Нью-Йорк с его бесконечными прямыми улицами и немыслимыми, нечеловеческими небоскребами или, может быть, Лондон с его туманами, надменными лицами, его резким и ослепительным языком, чей вкус был для него самим вкусом свободы. Он мысленно перебирал эти города и не мог остановиться ни на одном из них. Иногда ему казалось, что самым прекрасным городом является не один из них, а один из тех городов, которые не связывались ни с каким, или почти ни с каким, зрительным образом, но чье имя отзывалось гулким эхом в глубине сознания: Рим, Вена, Прага, Лиссабон, Мадрид, Амстердам. Тогда, в юности, он так и не смог решить, какой город является самым прекрасным; он принимал решения и почти сразу же отказывался от них. С тех пор он побывал во всех этих городах и во многих других, во многих великих городах Америки и Европы. Так что теперь он знал ответ. Но теперь было слишком поздно».

Когда Митя дописал, он заметил, что уже начинает светать. Перечитал написанный текст, сделал несколько мелких поправок, распечатал, положил в ящик стола и запер ящик на замок.

« 6 »

Потом Митя стал богатым. Это произошло почти незаметно. Вскоре после развода он уволился. Несмотря на то что с деньгами он расстался без особых переживаний, продолжать работать ради денег, чье будущее было столь туманным и малопредсказуемым, ему уже не хотелось. Гораздо более разумным казалось попытаться с интересом и пользой потратить то, что у него оставалось. Сначала он решил вновь отправиться путешествовать, может быть даже в медленное путешествие вокруг света; если экономить, это казалось вполне реалистичным. Но потом как-то втянулся в доработку своих идей, по крайней мере в их самой первичной форме, раз за разом откладывая предполагаемое путешествие. Постепенно, по мере того как это путешествие отступало все дальше и дальше в серую перспективу неясного будущего, его мысли, идеи и смутные догадки приобретали все более отчетливую и внутренне стройную форму. Работа была самой разной; он мог подолгу работать за компьютером, но мог и лежать на диване, закинув руки за голову, и просто думать или играть на пианино, иногда по памяти, иногда по нотам. Ни то ни другое не требовало от него дополнительных усилий мысли; он даже размышлял о том, чтобы кроме пианино купить рояль, но в его послеразводной съемной квартире рояль загромоздил бы половину салона.

Бывали дни, когда Митя работал с утра до позднего вечера, не отходя от компьютера; таких дней было много, и иногда они длились неделями. Вспомнив студенческую юность, Митя узнал, что в Израиле можно купить советский ноотропил, он помогал ему работать по два или три дня практически без сна. Разумеется, многие дни на поверку оказывались бесполезными, а все за эти дни сделанное – либо побочной веткой, на которую можно было не тратить столько времени, по крайней мере на этом этапе, либо и вовсе нерелевантным. Временами Митя впадал в ленивую прострацию, когда время обтекало его, как вода, не принося с собой ни новых