Империй. Люструм. Диктатор - Роберт Харрис

Почти все, что делал Цицерон на этих заседаниях, не имело отношения к самому суду, ведь он, вынужденный каждый день присутствовать там, теперь один отвечал за весь Рим и с головой ушел в управление государством. Со всей Италии поступали известия о волнениях: из каблука и подошвы, колена и бедра. Целер задерживал бунтовщиков в Пицене. Ходили даже слухи, что Катилина готов сделать отчаянный шаг и начать вербовать рабов в обмен на их освобождение; если бы это произошло, пожар бунтов вспыхнул бы по всей стране. Надо было срочно набирать новых солдат, и Цицерон убедил Гибриду стать во главе еще одного войска. Он сделал это, с одной стороны, чтобы показать единство консулов, а с другой — чтобы убрать Гибриду подальше от города, так как все еще не был до конца уверен в верности сотоварища, если бы Сура и его приспешники затеяли беспорядки в городе. Я счел сумасшествием отдать в руки человеку, которому не доверяешь, целое войско, но Цицерон отнюдь не был сумасшедшим. Помощником Гибриды он назначил сенатора с тридцатилетним военным опытом — Петрея — и вручил ему запечатанный конверт с указаниями, который надо было вскрыть только тогда, когда войско соберется вступить в открытый бой с противником.

С приходом зимы республика оказалась на грани краха. Во время народного собрания Метелл Непот яростно набросился на Цицерона, нелестно отозвавшись о его консульстве и обвинив его во всех смертных грехах и преступлениях — диктаторстве, слабости, трусости, опрометчивости и соглашательстве.

— Доколе? — вопрошал он. — Доколе граждане Рима будут лишены услуг, которые может оказать им только один человек на свете — Гней Помпей, справедливо называемый Великим?

Сам Цицерон на собрании не был, но получил подробный отчет о нем.

Как раз перед окончанием суда над Муреной — думаю, это было первого декабря — Цицерона посетил Санга. Глаза сенатора радостно блестели: он только что получил важные новости. Галлы сделали то, о чем их просили, и установили связь с Умбреном, вольноотпущенником Суры, на форуме. Беседа прошла в дружелюбном, непринужденном духе. Галлы жаловались на свое положение, проклинали сенат и объявили, что согласны со словами Катилины: лучше умереть, чем жить в таком рабском состоянии. Насторожив уши, Умбрен предложил продолжить разговор в более уединенном месте и отвел их в дом Децима Брута, который располагался неподалеку. Сам Брут — аристократ, который был консулом более четырнадцати лет назад, — не имел к заговору никакого отношения, а вот его жена, умная и хитрая женщина, одна из многочисленных любовниц Катилины, сама отдала себя в распоряжение заговорщиков. Умбрен ушел, чтобы пригласить одного из главарей заговора, и вернулся со всадником Капитоном, который заставил галлов поклясться, что они будут держать все в тайне, и сообщил им, что мятеж может начаться со дня на день. Как только Катилина с войсками подойдет к Риму, новоизбранный трибун Бестия созовет народное собрание и потребует задержать Цицерона. Это и будет сигналом для всеобщего восстания. Капитон и еще один всадник, Стацилий, во главе многочисленных поджигателей устроят пожары в двенадцати местах по всему городу. Среди нарастающего переполоха молодой сенатор Цетег возглавит добровольцев, которым поручат убить Цицерона; остальные займутся другими жертвами заговорщиков; многие молодые люди готовы собственноручно убить своих отцов; здание сената будет захвачено.

— И что ответили галлы? — спросил Цицерон.

— Как им было велено, они попросили список заговорщиков, — ответил Санга, — чтобы оценить надежду на успех. — Он достал восковую дощечку, на которой мелким почерком были написаны имена. — Сура, Лонгин, Бестий, Сулла, — начал читать он.

— Эти имена нам давно известны, — заметил Цицерон, но Санга поднял палец:

— Цезарь, Гибрида, Красс, Непот.

— Ну, это, конечно, выдумка. — Цицерон взял дощечку из рук Санги и пробежал список глазами. — Они просто хотят выглядеть сильнее, чем есть на самом деле.

— Ничего об этом не знаю. Могу только сказать, что этот список передал галлам Капитон.

— Консул, верховный понтифик, трибун и самый богатый человек в Риме, который уже, кстати, осудил заговор? Не верю… — Тем не менее Цицерон перебросил список мне. — Скопируй его, — приказал он, а затем покачал головой. — Воистину, прежде чем задать вопрос, подумай, хочешь ли ты знать на него ответ.

Это была одна из любимых максим хозяина, применявшихся им в судах.

— Что теперь должны сделать галлы? — спросил Санга.

— Если список верен, я посоветовал бы им примкнуть к заговору. Когда состоялась встреча?

— Вчера.

— А когда будет новая?

— Сегодня.

— Очевидно, заговорщики спешат.

— Галлы считают, что все начнется в ближайшие несколько дней.

— Скажи им, чтобы они потребовали доказательства участия этих людей в заговоре. Чем больше имен, тем лучше. — Цицерон задумался и наконец сказал: — Хорошо бы добыть письма с личными печатями, которые они смогут предъявить своим соплеменникам.

— А если заговорщики откажут?

— Тогда галлы должны ответить, что их племя может пойти на такой убийственный шаг, как война с Римом, лишь имея веские доказательства.

Санга кивнул, а затем произнес:

— Полагаю, после этого я выйду из игры…

— Почему?

— Потому что в Риме становится слишком опасно.

В качестве последней любезности он обещал сообщить ответ заговорщиков галлам, как только сам его узнает. Затем он уедет.

В это же время Цицерону приходилось присутствовать на суде над Муреной. Сидя рядом с Гортензием, он напускал на себя безразличный вид, но я замечал, как консул порой обводит взглядом присяжных, изредка останавливая его на Цезаре, который был в их числе, на Суре, который сидел вместе с преторами, и, наконец, на Крассе, восседавшем на той же скамье, что и Цицерон, но чуть дальше. Хозяин, видимо, чувствовал себя очень одиноким, и я впервые заметил, что у него на голове появились седые волосы, а под глазами — темные круги. Грозные события состарили его.

На седьмом часу Катон, выступавший с заключительной речью от имени обвинения, закончил говорить, и судья, которого звали Косконий, спросил Цицерона, готов ли он произнести такую же речь от имени защиты. Казалось, вопрос застал консула врасплох. После нескольких секунд копания в записях он встал и попросил перенести его выступление на следующий день, чтобы он мог собраться с мыслями. Косконий выглядел раздраженным, но, так как становилось поздно, он выполнил просьбу Цицерона, хоть и с неудовольствием.

Мы поспешили домой в ставшем уже привычном окружении телохранителей и ликторов. От Санги по-прежнему не было никаких известий. Цицерон тихо прошел в комнату для занятий и сел там, поставив локти на стол и прижав большие пальцы к вискам. Консул разглядывал горы свитков, лежавших перед ним, и потирал свой лоб, слово это помогло бы