Третий рейх изнутри. Воспоминания рейхсминистра военной промышленности. 1930-1945 - Альберт Шпеер

11 ноября в моих частых докладных записках по поводу падения производства горючего появилась новая тревожная нота. К тому моменту транспортное сообщение с Руром было блокировано уже целых шесть недель. «Учитывая экономическую структуру рейха, – докладывал я Гитлеру, – остановка производства в промышленном районе Рейн – Вестфалия самым губительным образом скажется на всей германской промышленности и на успешном ведении военных действий… Самые важные военные заводы находятся на грани закрытия, и в нынешних обстоятельствах этого невозможно избежать». С прекращением поставок рурского угля, продолжал я, быстро истощатся запасы угля на железных дорогах, газовых, нефтеперерабатывающих и маргариновых заводах; под угрозой и снабжение коксом госпиталей.

Мы буквально катились в пропасть. Перед нами грозно маячил призрак всеобщей анархии. Поезда с углем не доходили до мест назначения. По приказам гауляйтеров составы останавливали на пути следования и конфисковывали уголь для местных нужд. В Берлине здания не протапливались; газ и электричество подавались только в строго определенные часы. На весь остаток зимнего периода наше управление топливных ресурсов отказалось поставлять топливо в полном объеме даже для рейхсканцелярии, что вызвало взрыв протестов ее сотрудников.

В подобных обстоятельствах мы уже не могли осуществлять наши программы, разве что отдельные их разделы. С истощением резервов неминуемо остановилось бы все производство вооружений. Но здесь я, как, несомненно, и вражеские стратеги воздушной войны, недооценил огромные запасы, накопившиеся на заводах[295]. Тщательная инвентаризация показала, что высокий уровень производства вооружений можно сохранить, но всего лишь на несколько месяцев. Гитлер воспринял последнюю, как мы ее назвали, «экстренную или дополнительную программу» с поразительным спокойствием. У него не могло оставаться никаких сомнений в том, что эта программа вызвана чрезвычайными обстоятельствами, но он и словом о них не обмолвился.

На одном из оперативных совещаний того периода Гитлер заявил в присутствии генералов:

– Какое счастье, что в нашей военной промышленности нашелся гений. Я имею в виду Заура. Он преодолеет любые трудности.

Генерал Томале тактично напомнил:

– Мой фюрер, здесь министр Шпеер.

– Да, я знаю, – резко ответил Гитлер, явно раздраженный его вмешательством. – Однако именно Заур – гений, который сумеет взять ситуацию под контроль.

Как ни странно, я хладнокровно, почти безразлично воспринял это намеренное оскорбление. Просто я все больше и больше отдалялся от Гитлера.

12 октября 1944 года, когда положение на Западе более– менее стабилизировалось и снова можно было говорить о линии фронта, а не об отступающих в беспорядке войсках, на очередном совещании Гитлер отвел меня в сторонку, взял с меня слово хранить тайну и сообщил, что, сконцентрировав все имеющиеся силы, собирается начать великое наступление на Западе. «Для этого вы должны сформировать специальный, полностью моторизованный корпус из немецких строительных рабочих, способных выполнять все виды работ по ремонту и строительству автодорожных и железнодорожных мостов. Используйте организационные принципы, проверенные в Западной военной кампании 1940 года». Я обратил внимание Гитлера на то, что вряд ли нам хватит грузовиков для выполнения подобной задачи. «Ради этого дела забудьте обо всем остальном, невзирая на последствия, – категорически заявил он. – Мы должны осуществить решающее, победное наступление».

Где-то в конце ноября Гитлер еще раз подчеркнул, что делает ставку именно на это наступление, и небрежно добавил, что уверен в успехе, поскольку это его последняя попытка. «Если наступление закончится провалом, то я не вижу других возможностей победоносно закончить эту войну… Но мы прорвемся! – И тут же он пустился в пространные, фантастические рассуждения: – Один-единственный прорыв на Западном фронте! Вот увидите! Он приведет к панике в рядах американцев. Мы прорвем их оборону в центре и захватим Антверпен. Вместе с портом они потеряют возможность снабжать свои армии. Затем мы возьмем в огромный котел всю английскую армию! Вы только представьте: сотни тысяч пленных, как прежде в России!»

Примерно в то же время я встретился с Альбертом Фёглером, чтобы обсудить губительные последствия бомбардировок Рура. Фёглер напрямик спросил меня:

– Когда все это закончится?

Я объяснил, что Гитлер планирует предпринять последнюю попытку.

Фёглер упрямо продолжал:

– Неужели он не понимет, что все кончено? Наши возможности слишком быстро сокращаются. Как мы сможем восстановить промышленность, если налеты будут продолжаться еще несколько месяцев?

– Думаю, Гитлер прекрасно знает, что у него остался последний шанс, – ответил я.

Фёглер недоверчиво взглянул на меня:

– Разумеется, последний. Промышленность разваливается по всем направлениям. Операция запланирована на Восточном фронте? Чтобы снять там напряжение?

Я уклонился от ответа.

– Ну разумеется, на Восточном, – продолжил он. – Безумие – оголять Восточный фронт ради попыток остановить врага на Западном.

Начиная с ноября начальник Генерального штаба сухопутных войск генерал Гудериан неоднократно обращал внимание Гитлера на угрозу, которую представляет концентрация русских войск для Верхней Силезии. Разумеется, чтобы избежать катастрофы, Гудериан хотел перебросить войска с Запада на Восточный театр военных действий. На Нюрнбергском процессе некоторые подсудимые пытались оправдать затягивание войны после зимних катастроф 1944–1945 годов тем, что Гитлер всего лишь хотел спасти беженцев из восточных районов от смерти, а немецких солдат – от русского плена, однако решения Гитлера того периода свидетельствуют об обратном.