Лев Троцкий. Революционер. 1879–1917 - Юрий Фельштинский

Вскоре молодые люди познакомились с Иваном Андреевичем Мухиным, электротехником, бывшим религиозным сектантом, который, отказавшись от религиозных воззрений, теперь использовал их для антиправительственной агитации. Вот как Троцкий описывал одну из первых встреч с Мухиным и его товарищами: «Мы сидели в трактире, группой человек в пять-шесть. Музыкальная машина бешено грохотала над нами и прикрывала нашу беседу от посторонних. Мухин, худощавый, бородка клинышком, щурит лукаво умный левый глаз, глядит дружелюбно, но опасливо на моё безусое и безбородое лицо, и обстоятельно, с лукавыми остановочками, разъясняет мне: Евангелие для меня в этом деле, как крючок. Я с религии начинаю, а перевожу на жизнь… Я даже вспотел от восторга, слушая Ивана Андреевича. Вот это настоящее, а мы мудрили, да гадали, да дожидались»[99].

Так или иначе, при помощи Мухина и небольшой группы его товарищей Бронштейн, Соколовские, Зив и ещё несколько юных интеллигентов ранней весной 1897 г. начали организовывать рабочие кружки, фактически почти не связанные между собой, но получившие претенциозное наименование Южно-Русского рабочего союза[100]. В названии Союза сказалось влияние предшественника — Южно-российского союза рабочих, первой российской рабочей организации, образованной по инициативе Евгения Осиповича Заславского в Одессе в 1875 г. и поддерживавшей связи с несколькими городами, в том числе с Николаевом (союз был разгромлен властями в 1877 г., его члены осуждены на каторгу и ссылку). В 1924 г. в анкете на вопрос «С какого года работаете в рабочем движении?» Троцким был дан ответ: «С 1897»[101].

Встречи происходили, как правило, в трактирах. Из Одессы был привезён рукописный заношенный экземпляр «Манифеста Коммунистической партии» Маркса и Энгельса с многочисленными пропусками и искажениями[102]. В руководстве новоявленного союза Лев Бронштейн получил свою первую подпольную кличку Львов — подлинная фамилия была известна только его товарищам по саду Швиговского. Бронштейну, Соколовской и нескольким другим «жильцам» и посетителям сада удалось установить, вначале через Мухина, а затем непосредственно, связи с несколькими другими рабочими — Романом Коротковым, Виктором Немченко, Тарасом Нестеренко, Ефимовым, Бабенко, солдатом Григорием Лейкиным. Через них стали образовываться пропагандистские кружки, собиравшиеся в трактирах и на квартирах, где их участники обменивались брошюрами и прокламациями, говорили о необходимости сбросить царя, создать республику, обеспечить свободу слова, прессы и собраний, обсуждали необходимость забастовок как средства борьбы. Особые споры вызывал крестьянский вопрос, в частности возникали разногласия по поводу того, как относиться к крестьянским бунтам — поддерживать их или же оставаться индифферентными. Было написано некое подобие программы, которую намного позже кто-то показал Плеханову. Патриарх российского марксизма рассмеялся: «Это, должно быть, дети»[103]. Через много лет Троцкий напишет: «Влияние союза росло быстрее, чем формирование вполне сознательных революционеров. Наиболее активные рабочие говорили нам: насчёт царя и революции пока поосторожнее. После такого предупреждения мы делали шаг назад, на экономические позиции, а потом сдвигались на более революционную линию. Тактические наши воззрения, повторяю, были очень смутны»[104].

Когда число членов кружка доходило до установленной организаторами предельной нормы — 20 человек, кружок почковался. Первый кружок возглавил Лев, после образования второго его стала вести Александра. Состав кружков был, однако, крайне нестабильным. Основная группа участников была привлечена с судостроительного завода «Адмиралтейство», но существовало несколько небольших групп и на других предприятиях. 27 октября 1897 г. на квартире Мухина состоялось первое, как его назвали, «общее собрание» союза. На самом деле это было не общее собрание, а собрание представителей восьми кружков (по два делегата). Присутствовали также кассиры, бухгалтеры, контролёры, всего около 40 человек. Как видим, бюрократической отчётности Львов и его товарищи придавали немалое внимание.

Известный советский марксистский исследователь В.И. Невский, знавший, кто укрылся под псевдонимом Львов, но раскрывавший этот псевдоним только в самом конце своей работы, писал: «Самым видным деятелем «Союза», бесспорно, является Львов, восемнадцатилетний молодой человек, только что окончивший реальное училище» и являвшийся «неутомимым, энергичным, страстным агитатором»[105]. Невский, по-видимому, ошибся в одном — никаких свидетельств того, что Бронштейн успел окончить реальное училище, нет. Троцкий вообще не упоминает об этом в своей автобиографии.

Само по себе проживание в саду Швиговского вместе с другими «подозрительными личностями» было достаточным основанием для показательного исключения из училища. Скорее всего, училищное начальство на этот шаг не пошло, чтобы не создавать в городе шума. Дело замяли. Лев просто перестал посещать занятия и был без громких оповещений исключён из списков. В то же время накопленная потенциальная энергия, которая в течение сравнительно долгого времени сдерживалась в ходе бесконечных абстрактных и догматических споров у Швиговского, вырвалась теперь наружу. Одна за другой были написаны почти десяток прокламаций, в том числе листовка «Дума рабочего» — в стихотворной форме на украинском языке[106]. Член организации Коротков сотворил даже «пролетарский марш», начинавшийся словами: «Мы альфы и омеги, начала и концы».

Прокламации вначале писались от руки (о пишущей машинке, которая стоила очень дорого и приобретение которой могло вызвать подозрения полиции, даже подумать тогда не могли), причём Бронштейн оказался самым аккуратным переписчиком собственных текстов. «Я выводил печатные буквы с величайшей тщательностью, считая делом чести добиться того, чтобы даже плохо грамотному рабочему можно было без труда разобрать прокламацию, сошедшую с нашего гектографа». Этот гектограф, скорее всего, был привезён Львом из Одессы, с тайными марксистскими организациями которой была установлена связь. «Каждая страница требовала не менее двух часов. Зато какое чувство удовлетворения доставляли сведения с заводов и с цехов о том, как рабочие жадно читали, передавали друг другу и горячо обсуждали таинственные листки с лиловыми буквами. Они воображали себе автора листков могущественной и таинственной фигурой, которая проникает во все заводы, знает, что происходит в цехах, и через 24 часа уже отвечает на события свежими листками»[107]. Представляется, что и сам юный Лев Бронштейн в то время воображал себя именно такой «таинственной и могущественной» фигурой.