"Еврейское слово". Колонки - Анатолий Найман

«Я молчал, и тогда он, повернувшись ко мне и глядя мне в глаза, сказал: “Сынок, ты не хотел бы поделиться тем, что видел и пережил?” Я удивился и спросил его: “А… о чем?” – “О лагерном аде”, – ответил он, на что я возразил, что об этом сказать вообще ничего не могу, поскольку ада не знаю и даже представления о нем не имею. Он стал объяснять, что это всего лишь такое сравнение. “Не адом ли, – спросил он, – следует представлять концентрационный лагерь?” Я, чертя в пыли круги каблуком ботинка, ответил, что каждый может представлять это, как ему хочется и как он умеет, а что касается меня, то я могу представить лишь концентрационный лагерь, поскольку лагерь я в какой-то степени знаю, ад же – нет.

Он раскрыл на колене у себя черную записную книжку, быстрым почерком написал что-то, вырвал листок и отдал его мне. Здесь его имя и адрес редакции, и он прощается со мной “в надежде на скорую встречу”, сказал он, потом я ощутил дружелюбное рукопожатие его теплой, мясистой, слегка вспотевшей ладони. Разговор с ним и мне показался приятным, вовсе не утомительным, а сам он симпатичным, доброжелательным человеком. Я подождал, пока фигура его затеряется среди прохожих, и лишь после этого выбросил его бумажку». («Без судьбы». Перевод с венгерского Ю. Гусева)

В 1966-м, ближе к лету, Аксенов сказал: «Поехали на Сааремаа. Режимный остров, снять комнату запросто; куда ни пойти – море. Мне осенью сценарий на “Мосфильм” сдавать, и тебе – заявку привезти». Перед тем он свел меня со знакомым редактором, тот сказал, чтобы я написал десяток страниц, он мне заплатит 25 % гонорара.

«Режимный», как выяснилось, означал въезд по пропуску, который надо оформлять в КГБ по месту жительства, мне в Ленинграде. Это минимум две недели, и, разумеется, не дали бы, если меня уж в соцстраны не пускали. А времени уже нет, Аксенову по-быстрому печать поставили в Москве, да ему еще главный редактор журнала «Юность» накатал на всякий случай письмецо к министру КГБ Эстонии. Мы решили, что попробуем оба прорваться по письму.

Аксенов был тогда немыслимо популярен. Министр хотел с ним познакомиться лично. Мы явились в роскошный таллинский особнячок, сели в кожаные кресла. Хозяин кабинета был похож на большущего накаченного младенца. Беседовал он, понятно, больше со звездой, но и мне перепало ласки: «Сначит, мошно ошидать стихи оп эстонских рыпаках – топрое тело, топрое тело». Позвонил на Сааремаа, майору Томпсону – встретить у трапа самолета. «Поесшайте, не песпокойтесь – тушевный человек». На улице Аксенов сказал: «Как думаешь, Томпсон – майор наш или ЦРУ?»

На острове сняли две огромных комнаты по рублю в день, уединенный хутор, тишина, угри на завтрак, обед и ужин, после обеда купанье. По дороге Аксенов спрашивал, как двигается моя заявка. Вопрос из бестактных. Я отвечал, что двигается, двигается. Врал – сперва валялся на диване, читал подшивку журнала «Крестьянка» за 1959 год, единственное в доме печатное слово не по-эстонски. Потом проклюнулись стишки, да длинные, и однажды за завтраком, словно бы вспомнив и как бы между делом, я сказал, что вот, сочинил, «Саул накануне смерти», если он не возражает, прочту. Когда кончил, он глядел угрюмо. Сто строк терцинами (единственные мои терцины) нельзя написать в свободные от писания заявки полчаса. Он помолчал и, прежде чем подняться к себе, с горечью проговорил: «Ты не жизнеспособен». И, если говорить о моей кинокарьере, был абсолютно прав.

Через два дня примчался орущий, краснорожий, с утра пьяный полковник на военном газике. «В 24 часа с острова – вон!» То есть я. Я сказал: «Авиабилет». Он Аксенову: «Со мной на почту!» Минут через 10 Аксенов вернулся, назвал время рейса. Я говорю: «Что он хоть сказал?» – «А что он мог сказать? Я Тибет, я Тибет. Нарушение границы!»

Приятно вспомнить.

У древних пророков есть регулярно повторяющееся высказывание, передающее, как ужасно происходящее: люди предпочли бы войти в ущелия скал и расщелины гор, чтобы скрыться от убийственной действительности. У этого образа есть второй план: надо еще заслужить смерть в пропастях, в бездне, это не так просто, как звучит.

Рауль Валленберг в 1944 году был первым секретарем диппредставительства Швеции в Будапеште. Есть сведения, что он спас 100 000 евреев от депортации, концлагеря, гибели. Просто подходил к ним, уже выстроенным, чтобы идти на вокзал и отправляться к месту назначения, в руках у него были бланки удостоверений, он заполнял их и раздавал – свидетельствовавшие об их шведском гражданстве. Такое не проходит безнаказанно, 8 марта 1945 года по радио прозвучало сообщение о том, что он погиб.

Он не погиб, а был арестован – он и его шофер – агентами советского СМЕРШа. За ним давно велась слежка. Его переправили в Москву на Лубянку. Его родня по отцу была из известной в Швеции аристократической богатой семьи, мать – еврейка. Он был талантливый архитектор, знал несколько языков, включая русский. Когда после войны правительство стало посылать запросы о нем в СССР, в ответ поступали путанные противоречивые объяснения. Что он пропал без вести. Что умер в 1947-м. «Сброд тонкошеих вождей» во главе с «кремлевским горцем», «строчившим за указом указ», был заинтересован в физической ликвидации Валленберга, об этом остались следы документов. Но сидевшие в той же тюрьме видели его, скрытого под наименованием «заключенный номер 7», в более поздние годы. Последний раз российский суд отказал его родне в иске о предоставлении сохранившихся материалов в сентябре 2017 года.

Его мать и отчим от отчаяния покончили с собой в глубокой старости.

Фридрих Горенштейн столкнулся с жестокостью мира в очень раннем возрасте. В три года арестовали и навсегда увели из дома его отца, в пять растреляли. В девять началась война, мать с ним успела эвакуироваться из Бердичева за Урал; когда они возвращались домой, она тяжело заболела в пути и умерла под Оренбургом. Его забрали в детдом. Потом добрался до теток в Бердичеве. Пошел чернорабочим на завод, поступил в Горный институт, работал инженером. Насколько я могу судить по его книгам и по личным впечатлениям, правда поверхностным, он никогда не позволил себе соскользнуть на утешительную плоскость представлений и рассуждений, что злу противостоит добро. Что добро даже превосходит его, благодаря чему жизнь какие-то выпады жестокости преодолевает и побеждает. Нет, мироустройство зиждется на зле, не обязательно адском, ужасающем, но обязательно на повседневном, которое сплошь и рядом выглядит заботливым, утешительным, надрывающимся обустроить жизнь кого-то, кто об этом не просит и этого не хочет.