Нежность - Элисон Маклауд

собственноручно перепечатал «Англию, мою Англию», судя по всему – втайне, незадолго до того, как покинул нас навсегда. Больше никто из нашей семьи его ни разу не видел.

Мало кто из читателей Лоуренса задумывается о предыстории этого рассказа, да и с какой стати. Рассказ «Англия, моя Англия» наконец освободился от груза людей и мест, которые вдохновили его создание. Он продолжает жить собственной жизнью. У него своя судьба. Но когда-то все связанное с рассказом было чудовищно сложно.

Вероятно, я должна оговориться, что наша семья всегда питала глубочайшее уважение к свободе письменного слова; мы просто не ожидали, что наши убеждения будут так сурово испытываться.

Как понимает любой прирожденный читатель, писатели часто заимствуют внешние черты своих героев из окружающего мира и наполняют эти оболочки эктоплазмой выдуманных чувств и мотивов. И все равно, прочитав две версии рассказа, Вы, несомненно, поймете, какую боль и унижение испытала моя семья, ознакомившись с рассказом по его публикации осенью 1915 года, вскоре после отъезда Лоуренса.

Все это было очень давно. Но у времени глубокие карманы.

Моя мать, Мэделайн, неведомо для себя послужила прототипом «Уинифред» обеих версий. Мой отец, погибший на Сомме вскоре после публикации первой версии, стал прототипом Ивлина в первой версии; во второй его переименовали в Эгберта. Я полагаю, переименование вызвано тем, что в «Эгберт» слышится отзвук имени «Берт», уменьшительного, которым звали Дэвида Герберта Лоуренса в юности.

Ивлина-Эгберта, героя рассказа, приводит на фронтполная неудача его брака с Уинифред. Тогдашний литературный мир увидел в этом некую глубинную истину о семейной жизни моих родителей, которую Лоуренс, разумеется, наблюдал, живя в Грейтэме. Я прочитала рассказ, будучи подростком, и даже я какое-то время задавалась вопросом, действительно ли это было одной из причин, по которой отец ушел на войну. Дело в том, что он был значительно старше большинства ушедших на фронт в 1914 году, а женатых, как вы, возможно, помните, не призывали вообще до 1916-го.

Все детали рассказа имеют пугающее, почти полное внешнее сходство с реальностью. И в то же время нет. Именно в этом его опасность.

Как и Ивлин-Эгберт, мой бедный отец умер от смертельной раны в бедро на Сомме в июле 1916 года. К счастью, никто не рубил тесаками его лицо, как описано в первой версии рассказа (из второй версии этот момент был убран). Я считаю, что этот образ – уничтожение лица – реализация ненависти Лоуренса к самому себе; в изувеченном человеческом облике, проступившем из-под красивого лица, отражена его собственная неблаговидная натура. В конце концов, разве можно полностью отделить автора от его творений?

Я, сама в некоторой степени писательница, очень в этом сомневаюсь. По-моему, к портрету Ивлина-Эгберта примешана значительная доля желчи и зависти Лоуренса. Однако я не отрицаю, что рассказ обладает странной силой.

Те, кто знал нас или о нас в то время, как правило, не помнили одного: Лоуренс почти не был знаком с моим отцом. Мои дед и бабушка, а также тетя Виола приняли Лоуренсов с распростертыми объятиями и открытыми сердцами, но отец был в учебном армейском лагере большую часть времени, которое Лоуренсы провели с нами. Рассказ создает впечатление, что автор был близко знаком с моими родителями, но на самом деле Лоуренс почти не встречался с моим отцом. Он лучше знал мою мать, Мэделайн, но по большей части – как старшую сестру своего литературного друга, моей тети Виолы.

Трудно описать, что значит пасть жертвой литературного произведения, тому, кто никогда этого не испытывал. Тебя, беспомощного, пересоздает мрачное воображение другого человека – вылепливает заново чужая воля. Слова на странице сами наделяют себя причудливой властью и могут обладать черной магией.

Жертвам диффамации часто походя напоминают о непреодолимой силе истины, и вполне обоснованно. Но эта сторонняя воля, темная фантазия клеветника оставляет след в воздухе, наподобие дыхания, что клеветнику отлично известно. Тебя словно преследует призрак. Отпечатки его пальцев пятнают окна твоего дома, но внутри все вроде бы нетронуто. Нет явного ущерба, на который можно было бы сослаться.

Иногда мне кажется – в случаях, когда образы искажены безответственно, но убедительно, – что в таком предательстве проступает действие вражьей воли. Но прошу не воспринимать эти слова всерьез. Я выросла в стране фей, в заколдованном лесу Рэкхэм-Вуд, и временами он все еще со мной!

Я действительно задумывалась когда-то, вопреки всякому здравому смыслу, не потому ли моего отца ранило в бедро, что сначала Лоуренс выдумал эту рану. Возможно, ему самому казалось, как казалось кое-кому из нас, что он каким-то образом вызвал это событие к жизни, столь живо описав его в рассказе, – за полгода до того, как мой отец получил рану и умер от нее.

Насколько мне известно, после безвременной смерти моего отца Лоуренс некоторое время ощущал свою вину за рассказ и за ущерб, нанесенный нашей семье. Но этих чувств хватило ненадолго. Пять лет спустя, работая над второй версией рассказа, он дополнил его, в результате чего моих родных и наше имение в Сассексе стало еще легче узнать!

Все эти мысли пронеслись у меня в голове вчера, когда Вы спросили по телефону, не соглашусь ли я «одолжить» нашу дочь – внучку Мэделайн и Перси, – чтобы спасти Лоуренса. Меня словно громом поразило.

Мы с сестрами фигурируем в рассказе как маленькие дети, чуточку моложе, чем мы на самом деле были, когда Лоуренсы жили в Грейтэме. Детям у Лоуренса столько лет, сколько было нам на момент ужасного происшествия с моей старшей сестрой, описанного в рассказе. Я в обеих версиях малышка «Барбара», – очевидно, я недостаточно зажгла воображение писателя, чтобы сподвигнуть его придумать мне новое имя! Наш Рэкхэм-коттедж стал «Крокхэм-коттеджем». В рассказе он в точности такой, как был тогда. И вообще этот рассказ может служить путеводителем по нашему имению.

Моя бабушка Элис была кроткая душа. Поэтому всюсемью так впечатлило, когда она запретила нам отныне произносить имя Лоуренса. Что еще она, бедняжка, могла сделать? Ни автор, ни издатель не согласились снять рассказ из печати. Он глубоко ранил нас – и эта рана вскрылась снова, когда Лоуренс опубликовал переработанную версию в 1922 году в Америке и потом в 1924-м в Британии, в новом сборнике, выпущенном Мартином Секером. (Секер когда-то даже был помолвлен с моей тетей Виолой!)

Друг семьи, юрист, утверждал, что у нас есть все основания подать иск за клевету, но так