Империй. Люструм. Диктатор - Роберт Харрис

всей тщательностью, на которую способен, принимая во внимание сегодняшние обстоятельства. И я пришел к твердому убеждению…

Он замолчал и внимательно посмотрел на тех, кто присутствовал в зале: на Цезаря, сидевшего на второй скамье и смотревшего на консула безо всякого выражения, на Катула и других бывших консулов из патрициев, занимавших скамью напротив него.

— …Что это меч, который нам предлагают вонзить в самое сердце республики!

Его слова вызвали настоящий взрыв: крики гнева и пренебрежительные жесты со стороны популяров и низкий, мощный гул одобрения со стороны патрициев.

— Меч, — повторил Цицерон. — С длинным лезвием. — Он открыл первую табличку. — Глава первая, страница первая, строка первая. Выборы децемвиров…

Итак, покончив с изъявлениями чувств и хождением вокруг да около, он перешел сразу к сути, то есть к вопросу о власти.

— Кто предлагает кандидатов в члены совета десяти? — спросил он. — Рулл. Кто определяет состав выборщиков? Рулл. Кто собирает этих выборщиков? Рулл…

Сенаторы из числа патрициев вслед за ним стали называть имя несчастного трибуна после каждого вопроса.

— Кто объявляет итоги?

— Рулл! — разнеслось под крышей храма.

— Кто единственный точно будет в совете?

— Рулл!

— Кто написал этот закон?

— Рулл!

Сенаторы захлебнулись смехом в восторге от своего собственного остроумия, в то время как бедняга Рулл покраснел и стал вертеть головой, точно кого-то искал. Цицерон продолжал в том же духе около получаса, разбирая закон по статьям, цитируя его, высмеивая, уничтожая с такой яростью, что сенаторы рядом с Цезарем и на скамье трибунов становились все мрачнее и мрачнее.

Невозможно было представить себе, что в распоряжении Цицерона имелся только час, чтобы собраться с мыслями. Он представил закон как атаку на Помпея, который не мог участвовать заочно в выборах в совет десяти, и как попытку восстановления монархии: под видом децемвиров готовят, мол, будущих царей. Он обильно цитировал закон:

— «Децемвиры смогут размещать поселенцев в любых городах и местностях по своему усмотрению и передавать им земли по своему выбору». — В его устах невыразительные предложения звучали как призыв к тирании. — А что потом? Какие поселения появятся в этих местах? Как все это будет работать? Рулл говорит: «В этих местах будут созданы колонии». Но где именно? И какие люди будут там жить? Ты что думаешь, Рулл, мы отдадим тебе в руки — и в руки тех, кто придумал этот порядок, — он указал на Цезаря и Красса, — всю беззащитную Италию, чтобы вы могли укрепить ее при помощи гарнизонов, занять ее при помощи колоний и управлять ею, скованной по рукам и ногам?

С патрицианских скамей послышались крики: «Нет!», «Ни за что!». Цицерон вытянул руку и отвел от нее глаза в классическом жесте отрицания.

— Я буду постоянно и безжалостно бороться со всем этим. И я не позволю в свое консульство претворить в жизнь злоумышления против республики, которые давно вынашивают эти люди. Я решил провести свой консульский год так, чтобы сохранить достоинство и свободу. Я никогда не использую свое нынешнее положение для получения личной выгоды в виде провинций, почестей или других преимуществ, которые не будут одобрены народом Рима.

Он замолчал, чтобы усилить впечатление от этих слов. Я писал, наклонив голову, но, услышав такое, быстро взглянул на него. «Я никогда не попытаюсь получить провинцию в свое распоряжение». Он действительно это сказал? Я не верил своим ушам. Когда до сенаторов дошел смысл этих слов, они стали перешептываться.

— Да, — сказал Цицерон. — Ваш консул сегодня, первого января, в переполненном сенате объявляет о том, что, если республика останется неизменной и не возникнет неодолимой опасности, он никогда не станет наместником провинции.

Я посмотрел через проход туда, где сидел Квинт. Тот выглядел так, словно проглотил осу. Македония — олицетворение богатства и роскоши, свободы от необходимости выступать в судах до конца жизни — исчезла, как сон.

— У нашей республики есть множество невидимых ран, — заявил Цицерон торжественным голосом, к которому прибегал всегда во время выступлений. — Недостойные люди готовят изощренные заговоры. Однако нам ничто не угрожает извне. Нам не надо бояться никакого царя, племени или народа. Зло — здесь, внутри городских стен. Это внутреннее, домашнее зло. И каждый из нас должен бороться с ним всеми своими силами. Если вы обещаете мне свою поддержку в моей борьбе за достоинство нашей страны, я осуществлю величайшую мечту республики: чтобы государство вновь, после долгого перерыва, обрело мощь и влияние, завоеванные нашими предками.

С этими словами он сел.

Да, это было выдающееся выступление, построенное в соответствии с первым законом риторики, который вывел Цицерон: в каждой речи должен содержаться хотя бы один сюрприз. Но сенаторов ждало новое потрясение. По обычаю, первый консул передавал слово сотоварищу, чтобы тот высказал свое мнение.

Рукоплескания большинства и улюлюканье сторонников Цезаря и Катилины еще не утихли, когда Цицерон выкрикнул:

— Перед сенатом выступит Антоний Гибрида!

Гибрида, который сидел на передней скамье, ближайшей к Цицерону, боязливо посмотрел на Цезаря и встал:

— Этот закон, который предложил Рулл, судя по тому, что я успел прочитать, для республики вещь не очень хорошая. — Он пару раз молча открыл и закрыл рот. — Поэтому я против него, — закончил он и резко сел.

После секундной тишины в сенате поднялся оглушительный шум, в котором были слышны издевательство, гнев, радость, смятение. Стало ясно, что Цицерон только что одержал выдающуюся победу, ведь все были уверены, что Гибрида станет на сторону его соперников-популяров. Сейчас же он совершил полный разворот, по очевидной причине: раз Цицерон отказался от провинции, Македония будет принадлежать ему. Сенаторы-патриции, сидящие за его спиной, наклонялись, хлопали Гибриду по спине, язвительно поздравляли его. Он пытался увернуться от похлопываний и поглядывал на своих бывших друзей. Казалось, что Катилина ошеломлен, будто Гибрида на его глазах превратился в каменную статую. Что касается Цезаря, то он сидел, откинувшись на спинку скамьи, сложив руки на груди, глядя в потолок и изредка улыбаясь, меж тем как в зале продолжалось безумие.

Окончание заседания стало прямой противоположностью его началу. Цицерон прошелся по списку преторов, а затем стал спрашивать у бывших консулов, что они думают о законе. Мнения разделились в соответствии с принадлежностью к той или иной партии. Цицерон даже не стал спрашивать мнения Цезаря: тот был слишком молод и не получил еще ни одного империя. Единственное угрожающее заявление сделал Катилина.

— Ты назвал себя народным консулом, — сказал он Цицерону, когда до него дошла очередь. — Посмотрим, что скажет народ.

Но в этот день победу одержал новый консул. Когда день закончился и Цицерон объявил о перерыве в