Сестры Мао - Гэвин Маккри

Ты просто используешь свою болезнь как оправдание». Единственной, кто, казалось, поверил ей, была Дорис. Дорис без возражений рассказала Айрис, что она видела той ночью. Другими словами, воспоминания Дорис заполнили пустоту в памяти Айрис. Воспоминания Дорис стали ее воспоминаниями.

После драки с Полом в офисе Дорис спустилась вниз одна. Пол ушел раньше нее, вернувшись на свое место в зрительном зале. Бар опустел, осталось лишь несколько человек. Саймон окликнул ее, когда она проходила мимо, но она не обратила на него внимания и направилась прямо к двери за кулисы.

Алисса ждала ее у стола с угощениями за кулисами.

– Хорошо режешь, – прошептала она.

Алисса впервые вышла на сцену во второй части спектакля. Однако выйти она должна была не из-за кулис, а через центральный вход; она должна была пройти одна в темноте по зрительному залу, держа в руках зажженный фонарь и напевая песню. Задачей Дорис было сопровождать ее до дверей зрительного зала: нести фонарь, открывать двери и следить за тем, чтобы костюм Алиссы, красная мантия судьи, ни за что не зацепился.

Алисса шла по коридорам в двух шагах позади Дорис. Поскольку руки Дорис были заняты фонарем, ей приходилось открывать двери спиной и придерживать их ногой. Алисса и не думала помогать ей. Дорис проверила, пуст ли бар, прежде чем пропустить Алиссу вперед.

Саймон, все еще стоящий за стойкой, бросил на Дорис испытующий взгляд. Она сделала вид, что не заметила.

В фойе Дорис зажгла и закрепила на шесте фонарь, а затем передала его Алиссе. Взявшись поудобнее и поправив висевший над головой фонарь, Алисса расположилась перед дверью в зал, словно королева, готовая выйти к своим вельможам. Дорис приподняла мантию сзади, немного отступила и опустила ее, чтобы расправить и придать дополнительный объем. Затем она подошла к двери и взялась за ручку в ожидании сигнала.

Секунды ожидания наполнили тишина, одиночество, стыд.

Прижавшись ухом к двери, Дорис наблюдала за Алиссой лишь краем глаза.

Алисса поправила внутренний подол мантии и посмотрела вниз, чтобы убедиться, что он падает равномерно.

По ту сторону двери публика затихла, и Дорис поняла, что свет в зале погас. Она помахала Саймону, и он выключил свет в фойе.

В свете фонаря Алисса выглядела серьезной, целеустремленной.

– Когда будешь готова, – прошептала Дорис.

Алисса внесла последние коррективы в свою стойку, осанку и хватку. Встав неподвижно, она громко выдохнула. Дорис открыла дверь.

Атмосфера в зале переменилась. Темнота манила, и Алисса – носительница огненно-красного солнца – вошла внутрь. Дорис наблюдала за ее движением через приоткрытую дверь. В зрительном зале господствовал черный цвет, который поглощал проникающий свет. В тишине раздавался только шелест одеяний, но на полпути к алтарю Алисса возвысила голос в заклинаниях. Ее непроизвольные модуляции вызвали в зале гул и вздохи.

Дорис закрыла дверь и в темноте пробралась за кулисы. Большинство актеров стояли там, наблюдая за выступлением Алиссы. Дорис пробиралась между ними в поисках Евы, которая должна была выйти следующей. Не найдя ее, она направилась в гримерную, которую Ева делила с другими женщинами. Дверь была заперта.

– Ева? – позвала она. – Ты там?

Приглушенный голос ответил: «Да».

– Эту дверь запирать нельзя. Где ты взяла ключ?

Дорис приложила ухо к двери. Она услышала, что внутри происходит какое-то движение.

– Ева? Ты меня слышишь? Твой звонок. Пять минут.

Дорис вернулась за кулисы, но держалась поближе к коридору гримерных и постоянно в него заглядывала. На репетициях Ева всегда выходила на сцену быстро: она любила, чтобы ее костюм был тщательно проверен, и оказывалась наготове задолго до своего выхода. Эта задержка, запертая дверь – все это было для нее не свойственно. Дорис не могла отделаться от мысли, что что-то идет не так.

К этому времени Алисса поднялась на сцену и закрепила фонарь в декорациях. Пол сцены был разделен на три отдельных места действия. Справа находилось внутреннее помещение с небольшим китайским колоритом; слева – внешнее пространство; посередине – нечто похожее на коридор или террасу. Над сценой возвышался помост, на котором находились вывески и реклама на китайском, английском и французском языках, создавая впечатление уличного пейзажа неонового Шанхая. Сверху висела другая конструкция, на панелях которой были изображены облака в восточном стиле; из нее появлялась скамья судьи, как бы подвешенная в воздухе. Таким образом, сцена была разделена на три части и по вертикали: земля, возвышенность, небеса.

Алисса начала подниматься по лестнице помоста к небесам. От песнопений она перешла к речи и произносила один из своих длинных монологов. Одновременно с восхождением снизу вверх загорались горизонтальные ряды шанхайских огней. Это был один из любимых моментов Евы; это было преддверие ее собственного выхода; она никогда не пропускала его.

Дорис снова постучала в дверь гримерки:

– Ева! Ты пропустишь свою реплику!

Дорис постояла несколько мгновений, постукивая ногой, потом побежала за кулисы, проверила сцену, вернулась к двери, стукнула по ней обоими кулаками, снова вернулась за кулисы, попросила замедлить действие на сцене, пожалуйста, не так быстро, потом повернулась, чтобы посмотреть в коридор, и наконец увидела, как к ней в полном облачении идет Ева.

– Ты хотела меня до инфаркта довести? – сказала Дорис, схватив девочку за запястье.

Дорис поставила Еву на исходную позицию. Там у нее было всего несколько секунд, чтобы проверить, правильно ли завязана ее маска и хорошо ли сидит на ней костюм, прежде чем отправить ее на сцену, как обычно, слегка подтолкнув.

Одновременно с этим из-за противоположной кулисы вышел Уильям – актер, играющий взрослую Лисинь. Он и Ева пошли по сцене навстречу друг другу, встретились в центре и обнялись.

Дорис похолодела.

Ева двигалась иначе, чем на репетициях. В руках Уильяма она казалась ниже и стройнее, чем обычно. Ее волосы, видневшиеся между завязками маски, были светлее и лежали на шее выше.

Цвет крови, звук колокольчиков, чувство несдержанности, воспоминания о неудаче, мысли о смерти – все это вдруг сошлось в сознании Дорис воедино: это была вовсе не Ева, это была Айрис.

Айрис и Уильям начали танцевать и петь. Айрис знала движения, она знала слова. Ее голос был сильным, а игра хорошей и легкой. Она не бормотала в маску, не хныкала от жары, не делала пауз, как это делала Ева, а двигалась, шла вперед, не допуская разрывов. Ее переходы от пения к речи были плавными, а ответы – то Уильяму, то Алиссе – чистыми и размеренными. Уильям и Алисса не могли не узнать ее: Айрис почувствовала их потрясение и воспользовалась им.

Это был кошмар.

Дорис бросилась