Валерий Ободзинский. Цунами советской эстрады - Валерия Ободзинская

– Оплачу, – повесил трубку Ободзинский и сел на диван в комнате Домны. Он справится. Но зачем? Чтобы выступать? А зачем выступать?

Он пошел в бар и напился. Очнулся в кухне. Домна поставила перед ним бесцветный суп и тошнотворные котлеты с макаронами.

– Не хочу есть.

– Валера, у тебя семья. Работа…

– Все наладится, мама, – он погладил ее по тонкой, но еще крепкой руке. – Я тебя очень люблю.

Домна села за стол и расплакалась. Он обнял ее и, не ощутив прикосновений, поспешил уйти. Уехать.

И, снова поезд. Теперь в Москву. Неля не должна узнать, что с ним. Он не может ее потерять. Пока ехал, настраивался. Глядел в зеркало, напяливал улыбку. Зайдет гоголем, скажет: «Привет, Нелюша!» А она спросит, а где ты был все это время? Почему не позвонил?

И устав от дурацких вопросов самому себе, ложился, впиваясь тупым взглядом в верхнюю полку.

Поискав ключи у порога, дверь открыл сам.

– Папа! – радостно заверещала дочка. Валера прижал ребенка и, поглаживая по голове, отсчитывал тяжелые секунды позора, бесчувствия, слабости.

– Анжелика… Подожди, папа отдохнет, – он неуверенно прошел в комнату показаться жене:

– Привет, Нелюш, – скривил улыбку. Она странно многозначительно закивала. Да он и так знает, что ничтожество.

И снова организовали концерты. На этот раз в Ленинграде во Дворце спорта. Валера переоделся в гримерке. Пора выходить на сцену, а от слабости ели ноги волочит. Не сможет выйти. Как управлять залом? Катастрофа!

Поплелся в буфет. Выпить. Не чтоб отключиться. Чтобы выйти к публике. Он не имеет права подвести Леньку еще раз.

Осушив рюмку, посидел несколько минут, собираясь. Неожиданно пришла легкость. Он вдохнул, задышал. Сработало!

– Ну, что «завод»? Зажжем в стадионном угаре? – усмехнулся Зайцеву. В рубашке с ажурными рукавами, которые лепестками выглядывали из-под черного, длинного, приталенного пиджака с серебряной окантовкой, певец выглядел изысканно и трагично.

Ободзинский вышел на сцену. Подвижный, размякший, улыбчивый, он пел легко, заставляя приплясывать вместе с собой не только дворец, но и музыкантов:

– Ты скажи, ты скажи, не таи ответа. Как бы нам так прожить, чтоб все время лето.

Слушатели в такт отстукивали ритм ногами, руками, качали головой и жмурились от удовольствия.

Ободзинский окутал вниманием каждого, как южное солнце на закате. Как солнечная дорожка, дарящая путникам ощущение, что светит только для него, падает именно к его ногам.

– Может быть, лебеди-и в зиму вернулись! – то нежно, то до боли отчаянно раскачивал дворец Ободзинский. Зрители хлопали, не давая начать следующую песню. Музыканты несколько раз вступали и обрывались. Вступали и обрывались.

– Я хочу спросить, – обратился наконец Валера к публике, чтобы прервать аплодисменты. – А какую песню больше всего вы хотели бы услышать?

– Золото! Зо-ло-то! Зо-ло-то!

И делая вид, что не слышит, он переспрашивал:

– Карнавал? Восточную? Золото Маккены? – Валерий смеялся, а музыканты уже играли вступление.

Певец заметил элегантного мужчину в длинной богатой шубе, расположившегося в директорской ложе.

Манеры, движения, то, как уверенно незнакомец сел в кресло, показались знакомыми. Пивоваров странно кивнул чужаку и радостно заулыбался. Валера пригляделся. И когда таинственный фирмач снял шляпу, тотчас узнал в нем Фиму и замер на полуслове. Вглядываясь в Зупермана с ностальгической задумчивостью, опустил микрофон. С добродушной, но грустной улыбкой, легонько, негромко запел а капелла:

Музыканты подхватили:

И глядя на друга, разнес эхом пространство:

Зал рукоплескал. Валера раскрыл руки к зрителям:

– Я хочу представить вам замечательного человека, своего администратора и хорошего друга. Ефима Михайловича Зупермана.

Оказалось, Фима удрал из Валдайского пансионата, чтоб повидаться и еще раз послушать Ободзинского.

– Безумец! – улыбался Валера, превозмогая болезненность. Всей гурьбой ввалились в Фимин люкс «Астории» отмечать встречу. Среди приглашенных сплошь друзья и знакомые Зупермана.

– Шубейка-то у тебя знатная, Ефим Михайлович, – кивал певец, нахваливая Фимин прикид, когда тот сбрасывал с плеч богатую одежу на огромную кровать спальни.

– Еще бы! – закатив глаза, Зуперман показал удовольствие, – только у меня такая. И у Форда. Когда Форд приезжал, Брежнев ему с Казанской меховой фабрики пожаловал тулупчик. А образец мне продали.

– А я слышал, что Брежнев с Форда снял его волчью шкуру, – спорил Валера, нарочно раззадоривая друга.

Открылись бутылки, наполнились бокалы.

– У меня тост! – оживленно поднялся из-за стола невысокий крепыш с рыжими гусарскими усами.

– Давайте, ребят! Тост! – подхватили другие.

Сквозь табачное марево никто и не заметил, как в номер зашел Леня. Он стоял на пороге, отмахиваясь от дыма, и слезы текли по щекам:

– Фима, что же ты делаешь? Врач курить запретил, – лепетал он.

Дым застилал все вокруг. На диванах накиданы куртки и дубленки. Всюду разбросана посуда, полные пепельницы на столе.

– Лень, а что мне терять? Мне осталось, может, еще пару месяцев, дней, часов! – громко через стол с досадой возразил Зуперман. Затем поднялся и, выйдя в коридор, обнял брата, – так проживу их, как душа просит!

– Из пансионата убежал, – причитал Леня, – это ж я случайно тебя обнаружил. Сидел бухгалтерию считал, в окно глянул, думаю, подозрительно как, машина серебристая перламутровая, как у Фимы. Дай, думаю, наберу Вострякова. Юрий Иванович, говорю, что-то мне показалось там машина Фимина.

– Так он мне номер и сделал! – на этих словах Фима развернулся и пошел в кухню за пивом.

– Валер, – Зайцев приблизился к Ободзинскому, – доедь с ним, я тебя прошу, до Москвы. Он же плохой совсем.

Валера посерьезнел. Показав пятерню, дал понять, что беспокоиться не о чем, и обратился ко всем: