Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

Еще более тревожным признаком было сокращение пищевого рациона. Сладкий батат и ячмень – грубый корм для скота – соскребали с пола хранилищ. В еде попадались дохлые жучки и ржавые гвозди. Мы с Пегги постоянно хотели есть.

– Джейми, а если… – Пегги улыбнулась, явно увлекаясь собственным рассуждением. – А если японцы хотят, чтобы мы разбежались, чтобы не приходилось нас кормить? Им бы тогда досталось больше еды.

Она ждала ответа и уже готовилась успокаивать меня, понимая, что зашла слишком далеко. Пегги знала, что всякая угроза существованию лагеря пугает меня больше любых неприятностей. Я боялся не только отмены пайков. Страшно было представить, что лагерь Лунхуа, ставший для меня целым миром, погрузится в анархию. Мы с Пегги оказались бы первыми жертвами. Если бы японцы забыли о нас, мы стали бы добычей скитавшихся по округе мародеров, беглых гоминьданцев и дезертиров из марионеточной армии. Банда холостяков из блока Е захватила бы запасы еды, хранившиеся за кухней, и тогда миссис Дуайт нечего было бы предложить детям, кроме молитвы.

Я почувствовал руку Пегги на своем плече и услышал сквозь тонкую стенку груди стук ее сердца. Она часто выглядела нездоровой, но я решительно не хотел отпускать ее в лагерную больницу. В этой больнице пациентам не становилось лучше. Чтобы пережить зиму, нам нужно было дополнительное питание, но кладовые с едой запирались тщательнее, чем камеры в кордегардии.

Когда прозвучал отбой, интернированные показались в дверях блоков, словно в первый раз оглядывая лагерь. Большая семья заключенных стала оживать. Одинокие женщины развешивали полинявшее белье и ветошь для гигиенических целей за блоком G. Стайка детей под предводительством Дэвида Хантера неслась к плацу. Дэвид на зависть мне носил отцовские ботинки, и когда он расхаживал по лагерю, я редко отрывал взгляд от его ног. Миссис Хант предлагала мне свои туфли для гольфа, но я из гордости отказался – и тут же пожалел о своей глупости, поскольку мои кеды изорвались не меньше, чем опорки рядового Кимуры. За время войны мы с Дэвидом охладели друг к другу. Я завидовал, что он живет с родителями; я же на попытки прибиться к доброжелательным взрослым каждый раз получал отпор. Только Бейси и американцы принимали меня дружески, и то потому, что я исполнял их мелкие поручения.

Миссис Дуайт приближалась к детскому бараку, обметая все бегающими глазами, как шустрой шваброй. Она одобрительно улыбнулась Пегги, стоявшей с металлическим ведром, спаянным из кровельных листов, которые муссон сорвал с крыши. Принесенной из котельной тепловатой водой Пегги собиралась вымыть младших детей и ополоснуть туалет.

– Пегги, ты на Ватерлоо?

– Да, миссис Дуайт, – с измученным видом согласилась та, и миссионерша любовно потрепала ее по голове.

– Попроси Джейми помочь. Ему делать нечего.

– Он занят, думает. – Скосив хитрый взгляд в мою сторону, Пегги простодушно добавила: – Знаете, миссис Дуайт, Джейми задумал побег.

– Правда? Я думала, он давно в бегах. Ну, я найду ему, о чем подумать. Джейми, ты завтра перебираешься в блок G. Пора тебе покинуть детский барак.

Я вырвался из припадка голодных грез, какие нередко накатывали на меня. На горизонте виднелись многоквартирные дома Французской концессии – они напомнили мне старый довоенный Шанхай и рождественские праздники, на которые отец приглашал труппу китайских актеров, разыгрывавших народное представление. Мне вспомнился бридж на двоих на кровати матери, беззаботные поездки на велосипеде, Всемирный парк аттракционов с жонглерами, акробатами и певичками. Все это представлялось далеким, как «Белоснежка» или «Пиноккио», которые я смотрел, сидя рядом со скучающей Ольгой в кинозале «Гранд-театра».

– Почему, миссис Дуайт? Мне нужно остаться с Пегги, пока война не кончится.

– Нет, – нахмурилась миссис Дуайт, словно услышав непристойное предложение. – Тебе будет лучше с мальчиками твоего возраста.

– Миссис Дуайт, мне с ними лучше не будет. Они только и делают, что играют.

– Возможно. Ты будешь жить с мистером и миссис Винсент.

Миссис Дуайт принялась пространно расписывать достоинства комнатушки Винсентов, в которой мне предстояло жить бок о бок с холодными супругами и их больным сыном. Пегги смотрела с сочувствием, прижав ведро к груди, словно приготовившись защищать меня от новой угрозы.

Но я уже переключился на практический лад. Понятно, Винсенты – мрачный жокей-любитель и его ледяная жена – легко меня подавят, ведь их вовсе не обрадует мое вторжение в и так тесные владения. Можно бы подкупить миссис Винсент, посулив, что после войны отец вознаградит ее за доброту ко мне. К сожалению, взрослое население Лунхуа так погрузились в уныние, что их уже не вдохновляла подвешенная перед носом морковка.

Чтобы подкупить Винсентов, потребуется нечто более земное. Не слушая больше миссис Дуайт, я вытащил из-под койки жестянку для угля, крикнул Пегги: «До свидания!» – и убежал на кухню.

* * *

За помещением кухни плевались на холодном ветру угольки, рассыпанные по куче золы. Истопники, в одних шортах и деревянных колодках на ногах, выносили из пышущих жаром дверей полные лопаты горячей золы. Вечерний рисовый супчик уже сварили, теперь мистер Сангстер и мистер Боулс гасили огонь и чистили печь на ночь. Я ждал, сидя на вершине кучи, с удовольствием вдыхая нездоровый дым и наблюдая, как на аэродроме Лунхуа прогреваются ночные истребители японцев.

– Поберегись, юный Джим. – Мистер Сангстер, работавший прежде бухгалтером на шанхайской электростанции, высыпал мне на ноги лопату золы. Засыпав рваные кеды, зола обожгла пальцы на ногах. Я отполз подальше, размышляя, сколько пайков уходит на поддержание медвежьей фигуры мистера Сангстера. Впрочем, миссис Сангстер дружила с моей матерью, и грубая шутка ее мужа подарила мне ценные угольки, высыпанные прямо к ногам. Мелкие услуги были тайной валютой Лунхуа.

Еще двое угольщиков забрались ко мне на вершину: пожилая миссис Тутл, делившая каморку в женском бараке с сестрой и варившая противные травяные чаи из бурьяна и полевых цветов, выросших по периметру, и мистер Хопкинс, преподаватель искусства из кафедральной школы, все пытавшийся обогреть комнату блока G, где лежала его больная малярией жена. Он разгребал золу деревянной линейкой, а миссис Тутл обходилась старыми щипчиками для сахара. Обоим агрегатам было не сравниться с пинцетом, который я смастерил из гнутой проволоки. В этой куче золы таилось истинное сокровище, но мало кто из интернированных мог собраться с силами, чтобы добыть себе тепло. Они предпочитали дрожать в своих комнатушках, жалуясь на холод.

Присев на корточки, я выбирал не догоревшие в печи кусочки кокса, иногда не больше орешка, и складывал их в жестянку из-под галет, чтобы выменять потом на лишний батат или довоенный номер «Ридерз дайджест» или «Попьюлар микеникс», сокровища американских моряков. Долгие годы эти