Император Мэйдзи и его Япония - Александр Мещеряков

11 декабря Нисимура Сигэки прочел первую из трех своих публичных лекций, посвященных японской морали. Совпав по времени с пиком возмущения по поводу шокирующего приговора, они произвели на публику сильное впечатление. Нисимура восстал против «бездумного» копирования западных образцов и утрате японцами национальных моральных основ, под которыми он подразумевал конфуцианство и «путь воина» (бусидо). Утрата почтительности и уважения к старшим по возрасту и положению, отсутствие чувства справедливости и смелости, бесстыдство и развращающая роскошь казались ему чертами наступающего века, того чудовищного омута, в который затягивает страну Запад. Государство становилось богаче и сильнее, но кривая преступности ползла вверх. Дух индивидуализма и соревновательности подтачивал общественные основы, обязанности уступали место правам. Рим пал из-за потери им моральных принципов. Польша подверглась разделу из-за отсутствия внутреннего единства. Задача Японии – объединить японцев с помощью вечных моральных принципов.

Министр просвещения Мори Аринори хотел ввести текст лекций в школьную программу, но Ито Хиробуми посчитал книгу вредной и обскурантистской. Тем не менее успех лекций свидетельствовал, что у «прозападного» правительства существует множество оппонентов.

Традиционалисты критиковали власти за вестернизацию, а Фукути Гэнъитиро – за верность средневековым принципам управления. С началом выхода «Правительственного вестника» он лишился государственной поддержки, и его реакция не заставила себя ждать. Теперь он обрушился на правительство, из рук которого он раньше подкармливался. В пяти номерах своей газеты «Нити-нити» он опубликовал статью «О Сацума и Тёсю». В ней он клеймил правительство за то, что оно представляло собой землячество двух феодальных кланов, которые по-средневековому не доверяли уроженцам других частей Великой Японии. Эта публикация была повторением прожитого: двадцать лет назад Фукути начал свою журналистскую карьеру с того, что осудил узурпацию власти выходцами из Сацума и Тёсю. Тогда его посадили в тюрьму, теперь он оставался на свободе. В обоих случаях его публикации нервировали элиту, но никаких реорганизаций правительства не последовало.

В этом году в стране вновь разразилась ужасная эпидемия холеры. Заболело 160 тысяч человек, из них умерло 110 тысяч. Возле домов, где были выявлены больные, стояли предупредительные таблички. Заболевших свозили в холерные бараки, трупы сжигали. За взрослого брали 80 сэн, за ребенка – почти вдвое меньше. Хождение босиком запретили. Рикши и рабочие были раздосадованы. В то время уже было известно, что источником холеры является грязная вода. Сточная вода струилась по улицам японских городов по открытым канавам.

Еще отец Мэйдзи, Комэй, использовал в подобных случаях понятие императорской добродетельности-дэ, которая ввиду своего истощения и проявилась в форме эпидемии, – правитель брал на себя ответственность за все случившееся в стране. Так, например, при принятии девиза правления Ансэй в 1854 году Комэй признал себя виновным за разгул природных стихий, за пожар во дворце и за «черные корабли». Сетования на недостаток добродетельности встречаются и в указах юного Мэйдзи. Однако теперь он стал представителем уже совсем другой философии правления. В этой парадигме император в случае стихийных бедствий оказывает помощь своим подданным, но он отнюдь не берет на себя ответственности за случившееся. Ведь если сказать, что у тебя не хватает главного для правителя качества, то это можно воспринять как знак слабости и близкой отставки. И если в самом начале правления в указе, приуроченном к интронизации (сокуи) и принятию девиза своего правления, Мэйдзи сетовал на свою малую добродетельность[179], то теперь он полностью отказался от этой фигуры речи и сознания. Японские политтехнологи хотели от императора совсем другого. И в этом отношении японская монархия несколько приблизилась к европейским образцам.

Борьба с холерой, аллегорически представленной диковинным и страшным зверем

17 января императрица Харуко через газету «Тёя симбун» обратилась к японским женщинам с призывом последовать ее примеру в деле ношения европейской одежды. При этом ее аргументация оказалась чисто японской: она утверждала, что в глубокой древности, еще до изобретения кимоно, японское платье походило на европейское больше, чем нынешнее. Это была логика модернизации по-японски: хочешь нового – скажи, что подражаешь древним образцам.

Несмотря на энтузиазм Харуко в отношении европейских нарядов, говорили, что на самом деле смена платья далась ей с трудом. Свободно сидящее кимоно шьется из стандартных кусков материи и не требует примерки. Здесь же требовалась примерка, но прикасаться к императрице было запрещено. Выход все-таки нашли: портные работали с супругой премьер-министра Ито Хиробуми, которая обладала схожей комплекцией. Платья, сшитые по ее мерке, и надевала на балы императрица Харуко. Потом стали использовать манекен императрицы. С той же самой проблемой столкнулись и портные императора: им удалось снять с него мерку только один раз – когда они впервые шили для него европейский наряд. После этого Мэйдзи решительно отказывал им, несмотря на то что с возрастом он располнел. А потому, как отмечали иностранные наблюдатели, мундиры сидели на нем несколько мешковато.

Но платьями дело не кончилось. К вечерним нарядам полагались и украшения – бусы, колье, кольца, браслеты. Японские женщины к этому привычны не были. Из украшений они использовали только гребни для волос.

Конечно, европейское платье было более теплым – поскольку японцы никогда не выращивали овец, шерстяных тканей они не производили, так что в зимнее время им приходилось заворачиваться, словно куколке в кокон, в несколько слоев халатов-накидок – шелковых, хлопчатобумажных, конопляных. Но европейская одежда плотно облегает тело. По поводу неудобства сковывающей движения одежды и драгоценных аксессуаров Харуко сложила:

Хасимото Тиканобу. Придворные дамы за шитьем европейской одежды (1887 г.)

В центре триптиха – императрица и престолонаследник. В картушах объясняется, как правильно снимать мерку, кроить, шить и гладить.

Высший женский свет подавал пример остальным. Поскольку покупное европейское платье могли позволить себе очень немногие, власти озаботились пропагандой рукоделия. Продажа швейных машинок стремительно возрастала, открывались все новые и новые кружки кройки и шитья. Как и во многих других случаях, именно императорский двор выступал в качестве коллективного «культурного героя», приносящего из тридесятого царства новые и «передовые» обыкновения, которые подлежат затем самому широкому тиражированию в массах. Роль императорского двора в деле обучения населения была огромной.