Сестры Мао - Гэвин Маккри

Цзян Цин почувствовала, как ноготь госпожи Маркос прочертил на ее коже какие-то линии.

– Вот линия неба, – сказала госпожа Маркос. – Вот линия человека. Вот… Нет, не смотрите. Держите глаза закрытыми. Мысленно следите за моим пальцем. Да, вот так. Это линия земли. Линия солнца. Линия здоровья. Браслеты судьбы на запястье у вас сложные.

Цзян Цин почувствовала, как госпожа Маркос массирует кости ее руки и пальцев.

– Ваши ладони начинают потеть?

– Да.

– Хорошо. Теперь я расскажу вам, что я вижу?

* * *

Чтобы их не заметили вместе, Цзян Цин и госпожа Маркос приехали в Большой зал на разных машинах. Цзян Цин сказала своему водителю, чтобы он ехал не по туннелю, а по наземным дорогам, и пристроился за госпожой Маркос. На город опустилась темнота. Цзян Цин через лобовое стекло смотрела на задние фары ехавшего впереди лимузина. На завораживающий танец красных и оранжевых огней наслаивались ее собственные мысли; мысли эти проявлялись не в языке, а в ряде быстро меняющихся образов: «Нравилось ли ей смотреть на меня? Нравилось ли ей находиться рядом со мной? Сочла ли она меня привлекательной? Посчитала ли она меня глупой? Я ей надоела? Посчитала ли она меня талантливой? Когда она смеялась, не смеялась ли она надо мной?»

У Большого зала машины разъехались: автомобиль госпожи Маркос поехал к главному входу, где ее ждал приветственный комитет, а машина Цзян Цин – к боковому входу для официальных лиц. В ста метрах от входа Цзян Цин постучала по потолку кабины и попросила водителя остановиться.

– Что случилось? – спросила Ли На.

Цзян Цин повернулась к дочери, уперевшейся локтем в окно и положившей щеку на руку. Темнота, повисшая в воздухе облаком пудры, образовывала морщины на лице Ли На – на лбу, вокруг щек и под глазами, – отчего казалось, что к девушке подкрадывается старость.

– Как ты думаешь, что она имела в виду?

Ли На бросила взгляд на водителя.

Цзян Цин нажала на кнопку, и стекло поднялось, отгородив их от шофера.

– Не зацикливайся, мам. Это была просто игра. Забудь об этом.

«Вы не скучаете по актерской профессии? Думаете ли вы когда-нибудь о том, что хотели бы к ней вернуться? Потому что, знаете, жизнь есть и после Мао. Об этом говорит мне ваша линия судьбы». Так сказала ей госпожа Маркос. Как Цзян Цин могла просто забыть об этом?

– Дочь моя, я хочу, чтобы ты знала, – сказала она, – что я не верю, что Мао когда-нибудь получится заменить. Как нет двух солнц, так нет и двух Мао.

– Так зачем вообще об этом говорить? – спросила Ли На.

– Я просто хотела тебя успокоить.

Но не сказала ли госпожа Маркос, что народ должен почитать жену, когда мужчина оставляет свое кресло пустым?

«Близость линии брака и линии жизни указывает на человека, который мог бы стать способным премьер-министром. И это не так возмутительно, как кажется. Причина, по которой Англия не так отстала, как страны Востока, заключается в том, что ею часто правили королевы».

– С Мао нельзя сравниться, – сказала Цзян Цин, обращаясь к Ли На, – как нельзя поднять небо. Но знаешь что, дитя?

«То, что делает муж, отпечатывается на его жене. Она становится похожей на него. Холоднее. Тверже. Решительнее. Избавляется от страха иметь свое мнение. Жене достаточно просто до конца быть самой собой, и она победит».

– Я ничего не боюсь. Я не боюсь того, что будет дальше.

– О чем ты, мам?

– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы наследие Мао не было предано. Я не премину сделать все необходимое, чтобы сохранить руководство партией в руках настоящего революционера.

– Мам, не говори такое вслух.

У жены был выбор: стареть безвестно или бороться за место среди вождей. Выбрав последнее, она дала своему народу второй шанс осуществить древнюю мечту о чистом сердцем правителе. Но и жена не должна обманывать себя. Она должна бороться, чтобы не быть растоптанной. Чтобы превзойти своих врагов, ей требовалось стать грозной – это было частью величия. В ее адрес будет сыпаться критика, а мужчины, заслуживающие ее на самом деле, сохранят свое доброе имя. Таков был порядок вещей. Но для нее это не имело значения – она хотела, прежде всего, быть полезной своему народу. Если это означало быть жертвой, она была рада стать такой жертвой. «Меня всегда критиковали за избыточность, – сказала госпожа Маркос, – но в этом и заключается материнство. Чтобы правительство стало цельным, в нем должна быть мать».

Цзян Цин нажала кнопку переговорного устройства:

– Вперед.

Мгновение – и они приехали. Цзян Цин не стала ждать, пока дверь машины откроют, она сразу вышла из нее и поспешила внутрь здания.

– Куда ты, мам? – крикнула ей вслед Ли На.

– В зал иди сама, – ответила ей Цзян Цин. – Увидимся там через минуту.

Через служебные помещения, через две двойные двери, она прошла за кулисы. Коридоры за гримерными были заполнены танцорами. Увидев Цзян Цин, они замолкали и вжимались в стены; как только Цзян Цин проходила, бросались в разные стороны. Цзян Цин одну за другой открывала двери гримерок. Внутри вопросительно смотрели на нее через зеркала наносившие грим танцовщицы; те, кого она заставала за переодеванием, прикрывали свою наготу руками.

– Где Вэньгэ? – спрашивала она у них, на что они краснели и смотрели в пол.

Подойдя к последней гримерке, Цзян Цин задержалась, положив руку на дверную ручку. Она услышала, что изнутри доносится плач.

Она распахнула дверь.

Вэньгэ сидела в углу на полу. Она все еще была в обычной одежде; колени ее были подтянуты к груди, а лицо закрыто руками.

Цзян Цин осмотрела комнату: девушка была одна.

– Что случилось? Почему ты не одета? Представление начнется через пять…

Затем она увидела его. Лозунг, белой краской написанный на дверце шкафа.

ШЛЮХА БЕЛОЙ ВЕДЬМЫ

Подходя к гардеробу и открывая его, Цзян Цин не почувствовала гнева, потому что вся ее воля в эти секунды была направлена на то, чтобы Вэньгэ оделась в свой костюм и вышла на сцену. Не было злости и тогда, когда она увидела, что все пять костюмов Вэньгэ были изрезаны и забрызганы краской, – она еще не осознавала своей неспособности изменить обстоятельства.

Это мог сделать кто угодно. В считаные минуты можно было составить список подозреваемых длиной в сотню имен. По всей вероятности, в этом были замешаны несколько человек с разных уровней власти. Но первым и единственным человеком, которого Цзян Цин решила обвинить, была